Неточные совпадения
Мой Топпи явился на землю — оттуда, то есть из ада, и тем же способом,
как и
Я: он также вочеловечился, и,
кажется, довольно удачно — бездельник совершенно нечувствителен к качке.
Сейчас
Я уже не тороплюсь.
Я знаю, что
Я успею, и Мои секунды
кажутся Мне неистощимыми, но Мой счетчик чем-то взволнован и стучит,
как пьяный солдат в барабан. А
как, — эти маленькие секунды, которые он сейчас выбрасывает, — они считаются равными большим? Тогда это мошенничество.
Я протестую,
как честный гражданин Соединенных Штатов и коммерсант!
Кажется,
Я это и сделал, и в носу приятно кольнуло,
как от лимонада.
Признаюсь, что при этих словах сумасшедшего,
каким в ту минуту
показался мне Магнус,
Я с испугом дернул ногою, на которой лишь теперь заметил темное красноватое пятно… такая мерзость!
Уже вечерело, когда мы уехали. Провожал нас только Магнус, Мария более не выходила. Белый домик за кипарисами был,
как и вчера, тих и безмолвен, но теперь эта тишина
показалась Мне иною: ею была душа Марии.
Кажется, он принял
Меня за торговца или покупателя «живого товара». Но, глупый, зачем
Мне твое посредничество, за которое
Я должен платить комиссионные, когда в Моих передних целая витрина римских красавиц? Они все обожают
Меня. Им
Я напоминаю Савонаролу, и каждый темный угол в гостиной с мягкой софой они стремятся немедленно превратить в… исповедальню.
Мне нравится, что эти знатные дамы,
как и художники, так хорошо знают отечественную историю и сразу догадываются, кто
Я.
Мне показалось, что он ударит
Меня за это нежнейшее «дорогой», которое
Я пропел наилучшим фальцетом. Но раз дело доходит до бокса, то отчего не говорить дальше? Со всею сладостью,
какая скопилась у
Меня в Риме,
Я посмотрел на хмурую физиономию Моего друга и еще более нежным фальцетом пропел...
— А
какой вы национальности, дорогой… синьор Магнус?
Мне почему-то
кажется, что вы не итальянец.
Потом она разыскивала маленькие,
как крупинки, белые домики и показывала их
Мне, и
Я смотрел, и
Мне казалось, что и там чувствуют внезапное спокойствие и радость от взора Марии.
И опять,
как в ту первую ночь, тихий белый домик, эта душа Марии,
показался Мне подозрительным и страшным: этот револьвер, эти пятна крови на белых руках… а может быть, и еще где-нибудь найдутся такие пятна?
Значит,
Я меняю кожу? Ах, все это прежняя ненужная болтовня! Все дело в том, что
Я не избежал взоров Марии и,
кажется, готовлюсь замуравить последнюю дверь, которую
Я так берег. Но
Мне стыдно! Клянусь вечным спасением,
Мне стыдно,
как девушке перед венцом,
Я почти краснею. Краснеющий Сатана… нет, тише, тише: его здесь нет! Тише!..
Уже полчаса,
как я молчу над этой бумагой, а
казалось мне, что
я все время говорю — и очень оживленно!
Магнус слушал
меня молча и,
как показалось, несколько рассеянно.
Но он очень устал, его глаза
кажутся теперь больше и темнее на бледном лице, и, кроме того, —
как я только теперь узнал от Марии — его мучат частые головные боли.
Как я и ожидал, он совершенно забыл свое истинное происхождение: все мои напоминания о нашем прошлом он считает шуткой, иногда смеется, но чаще обиженно хмурится, так
как очень религиозен, и даже шуточное сопоставление его с «рогатым» чертом
кажется ему оскорбительным, — он сам убежден теперь, что черти рогаты.
Мое существование
казалось мне необъятным,
как вселенная, которая не знает ни твоего времени, ни твоего пространства, человече! На мгновение мелькнула передо
мною черная стена моего Беспамятства, та неодолимая преграда, пред которою смущенно бился дух вочеловечившегося, — и скрылась так же мгновенно: ее без шума и борьбы поглотили волны моего нового моря. Все выше поднимались они, заливая мир.
Мне уже нечего было ни вспоминать, ни знать: все помнила и всем владела моя новая человеческая душа.
Я человек!
Искоса
я взглянул на Магнуса, — и он
показался мне чужим: «отберу деньги!» Но дальше
я увидел строгий лик моей Марии, — несоответствие ее любви с этим планом маленького скромненького счастья было так велико и разительно, что даже не потребовалось ответа. И сейчас эта мыслишка вспомнилась случайно,
как один из курьезов «топпизма» —
я буду называть это «топпизмом» в честь моего совершеннейшего Топпи.
— Вы большой чудак, Вандергуд! С этой планетой? Мы устроим на ней небольшой праздник. Но довольно шуток,
я их не люблю. — Он сердито нахмурился и строго,
как старый профессор, посмотрел на
меня… Манеры этого господина не отличались легковесностью. Когда ему
показалось, что
я стал достаточно серьезен, он благосклонно кивнул головой и спросил: — Вы знаете, Вандергуд, что вся Европа сейчас в очень тревожном состоянии?
Но
я терпелив — и жду. Вначале это
показалось мне несколько скучным, но на днях
я нашел новое развлечение, и теперь
я даже доволен. Это — римские музеи, в которых
я провожу каждое утро
как добросовестный американец, недавно научившийся отличать живопись от скульптуры. Но со
мной нет Бедекера, и
я странно счастлив, что решительно ничего не понимаю в этом деле: мраморе и картинах.
Мне просто нравится все это.
Когда с римской улицы, где каждый камешек залит светом апрельского солнца,
я вхожу в тенистый музей, его прозрачная и ровная тень
мне кажется особенным светом, более прочным, нежели слишком экспансивные солнечные лучи. Насколько помню, именно так должна светиться вечность. И эти мраморы! Они столько поглотили солнца,
как англичанин виски, прежде чем их загнали сюда, что теперь им не страшна никакая ночь… и
мне возле них не страшно проклятой ночи. Береги их, человече!
На море полный штиль. С высокого обрыва
я долго смотрел на маленькую шхуну, застывшую в голубом просторе. Ее белые паруса были неподвижны, и она
казалась счастливою,
как я в тот день. И снова великое спокойствие снизошло на
меня, и святое имя Марии звучало безмятежно и чисто,
как воскресный колокол на дальнем берегу.
Высокая стена, вдоль которой спускается дорога, закрыла от нас луну, и тут мы увидели статую Мадонны, стоявшую в нише довольно высоко над дорогой и кустарником. Перед царицей ровно светился слабый огонек лампады, и в своем сторожном безмолвии она
казалась такою живою, что немного холодело сердце от сладкого страха. Топпи преклонил голову и пробормотал какую-то молитву, а
я снял шляпу и подумал: «
Как ты стоишь высоко над этою чашей, полной лунной мглы и неведомых очарований, так Мария стоит над моей душою…»
В конце концов,
я вовсе не такой жестокий человек,
каким иногда
кажусь даже самому себе, и чужая боль часто вызывает во
мне очень неприятные ответные судороги.
— О нет! Таким ты
казался только вначале. Скажу тебе правдиво,
как и все, что
я говорю сейчас; ты вовсе не глуп, Вандергуд, теперь
я узнал тебя ближе. Это пустяки, что ты так наивно отдал
мне все свои миллиарды, — мало ли умных людей обманывалось искусными… мошенниками! Твое несчастье в другом, товарищ.
Неточные совпадения
Как грустно
мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! //
Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! // С
каким тяжелым умиленьем //
Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо
мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или
мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей
кажется темно?
Какие б чувства ни таились // Тогда во
мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! // В ту пору
мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды
я много подмешал.
«Онегин,
я тогда моложе, //
Я лучше,
кажется, была, // И
я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем
я нашла? //
Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, //
Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас //
Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо
мной. //
Я благодарна всей душой…
И вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «
Как Таня выросла! Давно ль //
Я,
кажется, тебя крестила? // А
я так на руки брала! // А
я так за уши драла! // А
я так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «
Как наши годы-то летят!»
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан
я; // Для призраков закрыл
я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа //
Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но
я бы,
кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо
мне,
как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.