Неточные совпадения
И для всех людей со времени события прошло четыре — пять — семь
дней, а для него как будто и часа одного не прошло, и он все там,
в этих выстрелах,
в этом взмахе белого платка,
в этом ощущении чего-то бесповоротно совершающегося — бесповоротно совершившегося.
В тот же
день приехал из Петербурга
в недельный отпуск сын-офицер, и хотя сам он не придавал никакого значения своему необычному приезду, был шутлив и весел, но чувствовалось, что привлекла его сюда все та же непонятная забота о губернаторе. О событии он отозвался очень легко и передал, что
в Петербурге восхищаются мужеством и твердостью Петра Ильича, но настойчиво советовал вытребовать сотню казаков и вообще принять меры.
Тем более удивительны были все эти заботы, что
в городе с того самого
дня царило полное спокойствие. Рабочие тогда же приступили к работам; прошли спокойно и похороны, хотя полицеймейстер чего-то опасался и держал всю полицию наготове; ни из чего не видно было, чтобы и впредь могло повториться что-либо подобное событию 17 августа. Наконец из Петербурга, на свое правдивое донесение о происшедшем, он получил высокое и лестное одобрение, — казалось бы, что этим все должно закончиться и перейти
в прошлое.
Мебель тоже дорогая, но просиженная, потертая, пропитанная пылью, — похоже вообще на номер
в дорогой гостинице, где сам хозяин давно умер от удара, а
дело ведут неряшливые, вечно ссорящиеся между собою наследники.
— Вздор! Я ничего, — нерешительно ответил Петр Ильич. Ему и хотелось поговорить с сыном, и боялся он этого разговора, так как давно уже разошелся с ним во взглядах. Но теперь эта именно рознь могла оказаться полезной. —
Дело в том, видишь ли, — продолжал он, конфузясь, — что меня смущает этот случай, ну, с рабочими.
— Конечно, конечно, — торопливо согласился губернатор, — не
в крестах тут
дело. А я о том, что свои. Понимаешь, Алеша, свои. Будь я немец, Август Карлович Шлиппе-Детмольд, а то ведь Петр, да еще Ильич.
— Одно
дело выдрать, а другое… Этот дурак разложил их
в ряд, как дичь, и я взглянул на их ноги и подумал: никогда эти ноги не будут ходить… Ты не хочешь понять меня, Алексей. Палач — тоже государственная необходимость, но быть им…
— Я знаю, я чувствую это: меня убьют. Я не боюсь смерти, — губернатор закинул седую голову и строго взглянул на сына, — но знаю: меня убьют. Я все не понимал, я все думал: но
в чем же
дело? — Он растопырил большие толстые пальцы и быстро сжал их
в кулак. — Но теперь понимаю: меня убьют. Ты не смейся, ты еще молод, но сегодня я почувствовал смерть вот тут,
в голове.
В голове.
— А кто же убьет меня, как не Россия? И против кого я выпишу казаков? Против России — во имя России? И разве могут спасти казаки, и агенты, и стражники человека, у которого смерть вот тут, во лбу. Ты сегодня немного выпил за ужином, Алеша, но ты трезв, и ты поймешь: я чувствую смерть. Еще там,
в сарае, я почувствовал ее, но не знал, что это такое. Это вздор, что я тебе говорил о крестах и о русских, и не
в этом
дело. Ты видишь платок?
На даче он много возился с землей. Цветов и всей садовой искусственной красоты он не любил, но устроил хорошие парники и даже оранжерею, где выращивал персики. Но со
дня события он только раз заглянул
в оранжерею и поспешно ушел — было что-то милое, близкое
в распаренном влажном воздухе и оттого особенно больное. И большую часть
дня, когда не ездил
в город, проводил
в аллеях огромного,
в пятнадцать десятин парка, меряя их прямыми, твердыми шагами.
Через два
дня после отъезда сына,
в солнечное, безветренное утро он также ходил по аллее и думал.
Думал он о сыне Алексее Петровиче, пробовал думать о службе, о
делах, но отовсюду, где бы его мысль ни начиналась, она незаметно прибегала к событию, роясь
в нем, как
в неистощимом руднике.
И одни, очень многие, говорили равнодушно, как о
деле, их не касающемся, как о солнечном затмении, которое будет видимо только на другой стороне земли и интересно только жителям той стороны; другие, меньшинство, волновались и спорили о том, заслуживает ли губернатор такого жестокого наказания, и есть ли смысл
в убийстве отдельных лиц, хотя бы и очень вредных, когда общий уклад жизни остается неизменным.
С утра и до ночи, каждый
день, всю жизнь она держала их
в своей власти; убивая душу, она вытравляла из головы все мысли, кроме тех, которые служат ей и нужны ей самой.
И хороня детей, умиравших от истощения, и оплакивая их кровавыми слезами, темнея от горя, усталости и голода — женщины
в эти тяжелые
дни были кротки и дружественны, как никогда: они верили, что не может даром пройти такой ужас, что за великими страданиями идет великая награда.
Редко
днем, а чаще вечером он крепко усаживался
в кресло перед столом с разбросанными бумагами и стаканом остывающего чая, расправлял плечи, надевал золотые, сильно увеличивающие очки и, внимательно оглядев конверт, обрезал его по краю.
Вы думаете, они и сами не знают, что при восьми часах производительность будет не меньше, чем при одиннадцати, а только
дело в том, что при восьми часах рабочие станут умнее хозяев и отберут у них
дела.
Извините, что я ударился
в рассуждения о таких материях, но это затем, чтобы по первым моим словам против вашего убийства вы не приняли меня за отступника от общего
дела всех честных людей.
Несколько следующих
дней прошло без писем. Точно по уговору, письма прекратились сразу, и наступившее безмолвие было необычно и жутко. Во внезапности безмолвия не чувствовалось конца, что-то еще продолжалось там,
в тишине — как будто
в новую фазу вступила мысль и таинственно творила что-то. И быстро шли
дни, как взмахи огромных крыльев: вверх взмахнет —
день, вниз повеет — ночь.
Вчера у самого губернаторского подъезда вечером был арестован выслеженный агентами очень подозрительный человек: утром он издалека провожал губернатора
в его пешей прогулке, а потом весь
день шатался у дома, заглядывал
в нижние окна, прятался за деревьями и вообще вел себя крайне подозрительно.
И пришло оно не
днем, как другие, которые опускаются
в ящик вечером или ночью, а с вечерней почтой, следовательно, было опущено несколько часов тому назад.
Полицеймейстер поднял тревогу, а губернаторша настояла, чтобы Петр Ильич
в тот же
день отправил заявление
в Петербург о болезни, сама съездила к своей портнихе и, кроме того, от себя послала сыну французское письмо, полное ужасов.
И никто не заметил, когда это случилось,
в тот же
день, или немного раньше, или немного позже — с губернатором произошла странная и решительная перемена, давшая новый образ на месте знакомого и привычного человека.
И невежливость ответа исчезала
в его искренности и простоте. Отказывался смотреть новые платья Зизи, не выходил к гостям, предоставляя губернаторше выдумывать предлоги, и совершенно перестал заниматься
делами и отказывался, без объяснения причин, выслушивать доклады. Но просителей раз
в неделю он принимал и внимательно выслушивал каждого, с интересом, несколько даже невежливым, оглядывая его с ног до головы.
И, получив удивленный, но утвердительный ответ, обещал просьбу исполнить. Вероятно, он не думал
в это время о пределах своей власти или имел о ней преувеличенное представление, но часто разрешал
дела ему неподведомственные; и впоследствии новому губернатору пришлось долго возиться с создавшейся путаницей, тем более что много
дел было непозволительно кляузного характера.
Вероятно, были
в его голове другие мысли — об обычном, о житейском, о прошлом, привычные старые мысли человека, у которого давно закостенели мышцы и мозг; вероятно, думал он о рабочих и о том печальном и страшном
дне, — но все эти размышления, тусклые и неглубокие, проходили быстро и исчезали из сознания мгновенно, как легкая зыбь на реке, поднятая пробежавшим ветром.
В первые
дни, по тайному приказу полицеймейстера, за ним
в некотором отдалении следовали два агента, которых он не замечал, так как не оглядывался назад.
И календарь на письменном столе, который он всегда переворачивал сам, чаще с вечера, точно призывая следующий
день, — замер неподвижно на каком-то из старых, давно минувших
дней; и, взглядывая иногда на эту застывшую черную цифру и даже не догадываясь,
в чем
дело, он ощущал жжение
в груди, что-то вроде легкой тошноты, и быстро отводил глаза.
А наутро снова надел он генеральское пальто; и еще два
дня мелькала, отражаясь
в лужах, красная подкладка и крутился по улицам величавый призрак, мертвец, церемониальным маршем ищущий могилы.
И весь
день возбужденно говорили об убийстве, одни — порицая, другие — одобряя его и радуясь. Но за всеми речами, каковы они ни были, чувствовался легкий трепет большого страха: что-то огромное и всесокрушающее, подобно циклону, пронеслось над жизнью, и за нудными мелочами ее, за самоварами, постелями и калачами, выступил
в тумане грозный образ Закона Мстителя.
Неточные совпадения
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и
в самом
деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась
дней // (Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и
дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий
день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли,
дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много
дел, //
В иные книги не глядел.
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? // Что
день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и
день забот, // Благословен и тьмы приход!