Неточные совпадения
Если гости, евшие
и пившие буквально день
и ночь, еще не вполне довольны угощением, не вполне напелись своих монотонных песен, наигрались на чебызгах, [Чебызга — дудка, которую башкирец берет в рот, как кларнет,
и, перебирая лады пальцами, играет на ней двойными тонами, так что вы слышите в одно
и то же время каких-то два разных инструмента.
Впрочем, тогда дворяне долго служили в солдатском
и унтер-офицерском званиях,
если не проходили их в колыбели
и не падали всем на голову из сержантов гвардии капитанами в армейские полки.
Он не торчал день
и ночь при крестьянских работах, не стоял часовым при ссыпке
и отпуске хлеба; смотрел редко да метко, как говорят русские люди,
и, уж прошу не прогневаться,
если замечал что дурное, особенно обман, то уже не спускал никому.
Сейчас принесла скамеечку
и уселась возле дедушки на крыльце, чего никогда не смела делать,
если он не ласково встречал ее.
Бабушка была женщина самая простая
и находилась в полном распоряжении у своих дочерей;
если иногда она осмеливалась хитрить с Степаном Михайловичем, то единственно по их наущению, что, по неуменью, редко проходило ей даром
и что старик знал наизусть; он знал
и то, что дочери готовы обмануть его при всяком удобном случае,
и только от скуки или для сохранения собственного покоя, разумеется будучи в хорошем расположении духа, позволял им думать, что они надувают его; при первой же вспышке всё это высказывал им без пощады, в самых нецеремонных выражениях, а иногда
и бивал, но дочери, как настоящие Евины внучки, не унывали: проходил час гнева, прояснялось лицо отца,
и они сейчас принимались за свои хитрые планы
и нередко успевали.
Это был его обыкновенный способ узнавать доброту пашни: всякая целизна, всякое нетронутое сохою местечко сейчас встряхивало качкие дроги,
и если дедушка бывал не в духе, то на таком месте втыкал палочку или прутик, посылал за старостой,
если его не было с ним,
и расправа производилась немедленно.
Надобно сказать, что у дедушки был обычай: когда он возвращался с поля, рано или поздно, — чтоб кушанье стояло на столе,
и боже сохрани,
если прозевают его возвращение
и не успеют подать обеда.
Степан Михайлович заметил
и чуть-чуть не рассердился; брови его уже начали было морщиться, но в его душе так много было тихого спокойствия от целого веселого дня, что лоб его разгладился
и, грозно взглянув, он сказал: «Ну, бог простит на этот раз; но
если в другой…» Договаривать было, не нужно.
Михаила Максимовича мало знали в Симбирской губернии, но как «слухом земля полнится»,
и притом, может быть, он
и в отпуску позволял себе кое-какие дебоши, как тогда выражались, да
и приезжавший с ним денщик или крепостной лакей, несмотря на строгость своего командира, по секрету кое-что пробалтывал, — то
и составилось о нем мнение, которое вполне выражалось следующими афоризмами, что «майор шутить не любит, что у него ходи по струнке
и с тропы не сваливайся, что он солдата не выдаст
и, коли можно, покроет, а
если попался, так уж помилованья не жди, что слово его крепко, что
если пойдет на ссору, то ему
и черт не брат, что он лихой, бедовый, что он гусь лапчатый, зверь полосатый…», [Двумя последними поговорками, несмотря на видимую их неопределенность, русский человек определяет очень много, ярко
и понятно для всякого.
Сейчас послали грамоту к Степану Михайловичу
и просили позволения, чтоб внучка, во время отсутствия своего опекуна
и брата приехала погостить к бабушке, но получили короткий ответ; «что Параше
и здесь хорошо
и что
если желают ее видеть, то могут приехать
и прогостить в Троицком сколько угодно».
Об Михайле Максимовиче, часто говорили при ней, хвалили изо всех сил, уверяли, что он любит ее больше своей жизни, что день
и ночь думает о том, как бы ей угодить,
и что
если он скоро приедет, то верно привезет ей множество московских гостинцев.
Прощаясь, он сказал ей: «
Если через год ты будешь так же довольна своим мужем,
и он будет так же хорошо с тобою жить, то я помирюсь с ним».
Он принял Куролесова с радушием, прямо
и откровенно высказал свои прежние сомнения
и обещал ему,
если он всегда будет так хорошо себя вести, — родственную любовь
и дружбу.
Наконец, старик
и старуха решились рассказать барыне всё
и, улучив время, когда Прасковья Ивановна была одна, вошли к ней оба; но только вырвалось у старушки имя Михайла Максимовича, как Прасковья Ивановна до того разгневалась, что вышла из себя; она сказала своей няне, что
если она когда-нибудь разинет рот о барине, то более никогда ее не увидит
и будет сослана на вечное житье в Парашино.
Осмотрев внимательно наказанного человека, Михайла Максимович говорил,
если был доволен: «Ну, будет с него, приберите к месту…»
и делался весел, шутлив
и любезен на целый день, а иногда
и на несколько дней.
Беспощадно
и резко высказала свое отвращение от изверга, который уже не может быть ее мужем; объявила ему, чтобы он возвратил ей доверенность на управление имением, сейчас уехал из Парашина, не смел бы показываться ей на глаза
и не заглядывал бы ни в одну из ее деревень,
и что
если он этого не исполнит, то она подаст просьбу губернатору, откроет правительству все его злодейства —
и он будет сослан в Сибирь на каторгу.
Она прибавила, что теперь раскаялась в тех словах, которые вырвались у нее при первом свидании с Михайлом Максимовичем в Парашине,
и что ни под каким видом она не хочет жаловаться на него губернатору; но, считая за долг избавить от его жестокости крепостных людей своих, она хочет уничтожить доверенность на управление ее имением
и просит Степана Михайловича взять это управление на себя; просит также сейчас написать письмо к Михайлу Максимовичу, чтоб он возвратил доверенность, а
если же он этого не сделает, то она уничтожит ее судебным порядком.
Без сомнения, скоропостижная смерть Куролесова повела бы за собой уголовное следствие,
если б в Парашине не было в конторе очень молодого писца, которого звали также Михаилом Максимовичем
и который только недавно был привезен из Чурасова. Этот молодой человек, необыкновенно умный
и ловкий, уладил всё дело.
Если ты получишь
и то
и другое, то я не отказываюсь хлопотать за тебя.
Прошло еще два дня: сердце молодого человека разрывалось; тоска по Софье Николавне
и любовь к ней росли с каждым часом, но, вероятно, он не скоро бы осмелился говорить с отцом,
если бы Степан Михайлович не предупредил его сам.
Может быть, оно
и в самом деле было бы так,
если б его взяли в отставку, продержали с год в деревне, нашли хорошенькую невесту
и женили; но старики беспечно обнадеялись настоящим положением сына: через полгода отправили его опять на службу в тот же Верхний земский суд, опять на житье в ту же Уфу —
и судьба его решилась навсегда.
Но Арина Васильевна, уже настроенная дочерьми, как-то не испугалась за своего сынка
и отвечала: «Твоя воля, Степан Михайлович; что тебе угодно, того
и я желаю; да только какое же будет от них тебе уважение,
если они поставят на своем после твоего родительского запрещенья?» Пошлая хитрость удалась: самолюбие старика расшевелилось,
и он решился подержаться.
Мы с матерью твоей Ариной Васильевной позволяем тебе жениться на Софье Николавне Зубиной,
если на то будет воля божия,
и посылаем тебе наше родительское благословение.
Итак, я предполагаю только, что молодой человек не хитрил, не думал пугнуть своих стариков, напротив, искренне думал застрелиться,
если ему не позволят жениться на Софье Николавне; но в то же время я думаю, что он никогда не имел бы духу привесть в исполнение такого отчаянного намерения, хотя люди тихие
и кроткие, слабодушные, как их называют, бывают иногда способны к отчаянным поступкам более, чем натуры живые
и бешеные.
Ей представилась пленительная картина постепенного пробуждения
и воспитания дикаря, у которого не было недостатка ни в уме, ни в чувствах, погруженных в непробудный сон, который будет еще более любить ее,
если это возможно, в благодарность за свое образование.
Если ты нас, стариков, так заочно полюбила
и уважаешь, то
и мы тебя полюбили; а при свиданье, бог даст,
и еще больше полюбим,
и будешь ты нам, как родная дочь,
и будем мы радоваться счастию нашего сына Алексея».
Старики отвечали сыну, что у них таких денег нет
и что они посылают ему последние триста рублей; а 500 рублей,
если они уж необходимы, предоставляли ему у кого-нибудь занять, но прибавляли, что пришлют ему четверку лошадей, кучера, форейтора, повара
и всяких съестных припасов.
Что же будет,
если я не понравлюсь вашим родителям
и если они косо на меня посмотрят?
Алексей Степаныч сказал между прочим своим сестрам, что «
если они осмелятся еще сказать при нем хотя одно оскорбительное слово об его невесте или насчет его самого, то он в ту же минуту переедет на другую квартиру, не велит их пускать ни к себе, ни к невесте
и обо всем напишет батюшке».
Каратаев же без спроса не смел разинуть рта при Степане Михайлыче
и ограничивался только повторением последних слов, как например: «Сенокос был бы хорош,
если б не захватило ненастье».
Объяснения
и толкования продолжались с возрастающим жаром,
и не знаю до чего бы дошли,
если б Алексей Степаныч, издали увидя бегущую к ним, по высоким мосткам, горничную девушку сестры Татьяны Степановны
и догадавшись, что батюшка проснулся
и что их ищут, не сообщил поспешно своих опасений Софье Николавне, которая в одну минуту очнулась, овладела собой
и, схватив мужа за руку, поспешила с ним домой; но невесело шел за ней Алексей Степаныч.
В Багрове заранее были сделаны распоряжения, чтобы в день приезда молодых угостить дворню, всех своих
и даже соседних крестьян,
если кто захочет прийти или приехать.
В этих обыкновенных словах было так много внутреннего чувства, так они были сказаны от души, что старик был растроган, поцеловал Софью Николавну в лоб
и сказал: «Ну,
если так, то спасибо, милая невестынька.
«Да ты колдунья, — с приятным изумлением сказал старик, приняв чашку
и отведав чай: — ты знаешь все мои причуды; ну,
если ты будешь так угождать мужу, то хорошо ему будет жить».
Батюшка, — продолжала она,
и крупные слезы закапали из ее глаз, — я полюбила вас, как родного отца; поступайте со мной всегда, как с родной дочерью; остановите, побраните меня,
если я провинюсь в чем-нибудь,
и простите, но не оставляйте на сердце неудовольствия.
— Уж
если тебе Софья Николавна угодна, так мне
и подавно».
Досталось
и Арине Васильевне,
и Танюше за то, что они были уже слишком ласковы
и что,
если б не она, то заворожила бы
и их эта модница, эта нищая казачья внучка.
Надобно сказать, что Степан Михайлыч во всю свою жизнь позже двенадцати часов не садился за стол, а
если чувствовал особенный аппетит, то приказывал подавать кушанье
и раньше
и прималейшей медленности или задержке он начинал сильно гневаться.
Ну
если бы вы, матушка, когда-нибудь опоздали к обеду, возвращаясь из Неклюдова, так досталось бы
и вам
и всем нам…» Не успела она кончить свое злобное шептанье, сидя с матерью в соседней комнате, как подлетела уже карета к крыльцу, фыркали усталые кони
и целовал свою невестку свекор, хваля молодых, что они не опоздали,
и звучно раздавался его голос: «Мазан, Танайченок, кушанье подавать!»
Алексей Степаныч просидел бы в безмолвном уединении,
если б разумная старуха-хозяйка не смекнула делом
и не заняла гостя приличными разговорами; после ужина он простился, однако, с хозяевами
и ушел спать в отведенную для гостей комнату.
В трезвенном состоянии Ерлыкин имел сильное отвращение от хмельного
и не мог поднести ко рту рюмки вина без содроганья; но раза четыре в год вдруг получал непреодолимое влеченье ко всему спиртному; пробовали ему не давать, но он делался самым жалким, несчастным
и без умолку говорливым существом, плакал, кланялся в ноги
и просил вина;
если же
и это не помогало, то приходил в неистовство, в бешенство, даже посягал на свою жизнь.
Если бы кто-нибудь сказал ей, что она будет жить в нем постоянно до старости,
и даже кончит жизнь, она бы не поверила
и отвечала бы искренне, что лучше согласна умереть…
Не только в веселом обществе, но даже наедине,
если был в хорошем расположении духа, Степан Михайлыч охотно беседовал с Афросиньей Андревной, которая целые часы с жаром рассказывала историю десятилетнего своего пребывания в Петербурге, всю составленную в том же духе, как
и приведенный мною маленький образчик.
Он говорил своему сыну: «Жена у тебя больно умна
и горяча, может, иногда скажет тебе
и лишнее; не балуй ее, сейчас останови
и вразуми, что это не годится; пожури, но сейчас же прости, не дуйся, не таи на душе досады,
если чем недоволен; выскажи ей всё на прямые денежки; но верь ей во всем; она тебя ни на кого не променяет».
Степану Михайлычу стало как будто досадно,
и он продолжал: «Уж
если я посватаю — женится что ни лучший парень.
Она рассказала всё происшедшее между ею
и отцом; рассказ обновил всю горечь оскорбления, уяснил безвыходность положения,
и она, конечно, пришла бы в отчаяние,
если б не поддержал ее этот добрый муж, слабый по своему характеру
и менее ее дальновидный по своему уму, но зато не впадавший в крайности
и не терявший присутствия духа
и рассудка в тяжелые минуты жизни.
Но любовь
и душевная простота, которой недоставало Софье Николавне, научили Алексея Степаныча, —
и переждав первый неудержимый порыв, вопль взволнованной души, он начал говорить слова весьма обыкновенные, но прямо выходившие из доброго
и простого его сердца,
и они мало-помалу
если не успокоили Софью Николавну, то по крайней мере привели к сознанию, к пониманию того, что она слышит.
Но добрейшая Катерина Алексевна не только не оскорблялась тем, а даже требовала, чтоб с нею так обходились; она безгранично любила свою ненаглядную
и родную ей красавицу
и смотрела на нее как на высшее благодетельное существо; она бы себя не взлюбила,
если б как-нибудь помрачила блестящее положение Софьи Николавны.
«Чего бог не дал, того негде взять», часто говаривала она сама,
и признавая разумность такой мысли, она покорилась бы своей судьбе; но, к несчастью, страстная, восторженная любовь Алексея Степаныча, когда он был женихом, убедила ее, что он способен пламенно любить
и вечно любил бы ее точно так же,
если б не охладел почему-то в своих чувствах…
Как тут быть,
если у одного нервы толсты, крепки
и здоровы, а у другого тонки, нежны
и болезненны?
если приходили они в сотрясение у Софьи Николавны от того, что не дотрагивалось до нервов Алексея Степаныча?