Неточные совпадения
К тому же книжка моя может попасть в руки охотникам деревенским, далеко живущим
от столиц и значительных городов, людям небогатым, не имеющим средств выписывать все охотничьи снаряды готовые, прилаженные к делу в современном, улучшенном
их состоянии.
Первая причина мне кажется основательнее других, да и ружейные мастера всегда ею объясняют свои неудачи в приведении иных ружей в цель;
они говорят, и с
ними согласиться, что
от мгновенного, ровного нагреванья ствола придается большая сила вылетающей дроби, для чего необходима ровность слоев железа.
Что касается до четвертой причины, то есть до глубины винтов и длины казенного щурупа, то, не умея объяснить физических законов, на которых основано
его влияние на заряд, я скажу только, что многими опытами убедился в действительной зависимости ружейного боя
от казенника: я потерял не одно славное ружье, переменив старый казенный шуруп на новый, по-видимому гораздо лучший.
Звук
его густ, полон и приклад ружья не толкнет, не отдаст, а только плотнее прижмется к плечу и щеке стрелка, тогда как большой заряд, не в меру, даст толчок и в плечо и в щеку, так что
от нескольких выстрелов кожа на скуле щеки покраснеет и даже лопнет.
— Для предохранения ружейных стволов
от ржавчины не нужно вымазывать
их на зиму деревянным маслом, а всего лучше: выстрелить раз из чистых стволин и, не продувая
их, заткнуть суконными пробками и повесить в сухой комнате.
Во-первых,
они легки и силою пороха относятся в сторону
от цели, отчего могут быть употреблены с успехом только в близком расстоянии.
Пыжом называется то вещество или материал, которым сначала прибивается всыпанный в дуло ружья порох и которым отделяется этот порох
от всыпаемой потом сверх
него дроби; другим пыжом прибивается самая дробь.
Под словом давно я разумею ружье, заряженное несколько часов, потому что приносить
его домой заряженным никогда не должно; многие не исполняют этого правила, и немало случается
от того несчастных происшествий.
Для приучения к подаванию поноски должно сначала употреблять мячики, потом куски дерева и всякие, даже железные, вещи, [Некоторые охотники находят это вредным;
они говорят, что
от жесткой поноски собака будет мять дичь; я сомневаюсь в этом] которые может щенок схватить зубами и принести, наконец — мертвых птиц.
Я имел двух таких собак, которые, пробыв со мной на охоте
от зари до зари, пробежав около сотни верст и воротясь домой усталые, голодные, едва стоящие на ногах, никогда не ложились отдыхать, не ели и не спали без меня; даже заснув в моем присутствии,
они сейчас просыпались, если я выходил в другую комнату, как бы я ни старался сделать это тихо.
Замечательно, что многие легавые собаки не могут сносить музыки, которая действует болезненно на
их нервы:
они визжат, воют и даже подвергаются судорогам, если
им некуда уйти
от раздражительных музыкальных звуков, предпочтительно высоких нот.
Оно похоже на электрический толчок, чувствуемый цепью людей, когда извлекается искра из лейденской батареи] Беда отойти далеко
от дороги — измучаешься, на одной версте пробьешься не один час.
Заблеял дикий барашек, [Так называет народ бекаса, потому что
он, быстро и прямо опускаясь вниз, подгибает одно крыло, а другим машет так часто, что
от сильного упора в воздухе происходит звук, подобный блеянию барашка.
От сопротивления воздуха кончики маховых перьев (охотники называют
их правильными) начинают сильно дрожать и производят означенный звук»] кружась в голубой вышине весеннего воздуха, падая из-под небес крутыми дугами книзу и быстро поднимаясь вверх… весенняя стрельба с прилета кончилась!..
Стон стоял в воздухе (как говорят крестьяне)
от разнородного птичьего писка, свиста, крика и
от шума
их крыльев, во всех направлениях рассекающих воздух; даже ночью, сквозь оконные рамы, не давал
он спать горячему охотнику.
Три первые породы, в отличие
от диких вольных братии
их, народ называет русскими.
Этот лет по одним и тем же местам называется охотниками «тяга»] издавая известные звуки, похожие на хрюканье или хрипенье, часто вскакивая с большим шумом из-под ног крестьянина, приезжающего в лес за дровами, также был
им замечен по своей величине и отличному
от других птиц красноватому цвету и получил верное название.
Лесные, моховые болота обязаны своим происхождением близости глиняного грунта, не пропускающего сквозь себя дождевую воду: она стоит на
нем, как на глиняном блюде, и верхний пласт земли, плотно лежащий на глине, постоянно размокая, разбухая, лишенный солнечных лучей
от навеса древесных ветвей, производит мох.
Иногда большие куски этой плены отрываются
от берега и пловучими островами, со всею зеленью, деревьями и живущею на
них птицей, гуляют по озеру и пристают то к тому, то к другому берегу, повинуясь направлению ветра; иногда опять прирастают к берегам.
Это случается только на озерах больших и глубоких; на водах же средней величины и мелких процесс зарастания обыкновенно оканчивается тем, что сплошной слой
от края до края, во всех направлениях, заволочет поверхность воды, и через несколько лет наружность
его представит вид обыкновенного болота, но обманчива эта наружность…
Нос
его, относительно к величине тела, несоразмерно длинен; у крупного старого бекаса
он бывает длиною вершок с четвертью;
он запускает
его в мягкую болотную почву или хотя не болотную, но случайно
от воды размокшую и достает беловатые корешки трав и растений, что и составляет
его преимущественную пищу: именно ей приписывают изящный вкус бекасиного мяса.
Не могу утвердительно сказать, но, кажется, самец помогает самке сидеть на яйцах и выхаживать молодых: по крайней мере
он всегда играет вверху, недалеко
от гнезда.
Токов [Током называется место, куда весною постоянно слетаются самцы и самки некоторых пород дичи для совокупления и где между самцами, которых всегда бывает несравненно более, происходит драка] бекасиных я никогда не замечал и ни
от кого о
них не слыхал, почему и полагаю, что бекасы разбиваются на пары, как и другие куличьи породы.
Один раз ударил я бекаса вверху, и
он, тихо кружась, упал в десяти шагах
от меня с распростертыми крыльями на большую кочку;
он был весь в виду, и я, зарядив ружье, не торопясь подошел взять свою добычу; я протянул уже руку, но бекас вспорхнул и улетел, как здоровый, прежде чем я опомнился.
— Дупель, взлетывая, производит крыльями шум или шорох, по которому опытное ухо охотника сейчас отличит
его от бекаса, хотя бы
он вылетел сзади; но потом летит тихо, так что
его глухого покрякивания не слыхать, и садится гораздо скорее, чем бекас.
Добычливые охотники, притаясь в каком-нибудь кустике или кусте, не в дальнем расстоянии
от тока, остаются там на всю ночь и стреляют дупелей, целя в мелькающую белизну под
их распущенными хвостиками.
Я просидел одну ночь, подкарауливая дупелей на току, и убил
их несколько штук, но мне не понравилась эта охота, хотя она заманчива тем, что требует
от стрелка много ловкости и проворства.
На многочисленных токах, куда собираются дупели сотнями, куда никогда не заходила нога охотника, — что не редкость в обширной Оренбургской губернии, — поселяне, как русские, так равно и мордва, чуваши и даже татары, очень много ловят дупелей (как и тетеревов) поножами, то есть сильями, вплетенными, на расстоянии полуаршина друг
от друга, в длинную тонкую веревку, привязанную к нескольким колышкам, которые плотно втыкаются в землю на тех местах тока, где нужно
их расставить.
После линьки, или линянья, особенно если болота очень мокры
от многих дождей, чего дупели не любят,
они иногда перемешаются в залежи, в пар, то есть в паровое поле, и лежащие около болот некошеные луговины, поросшие чилизником и бобовником.
Дупелей бьют по большей части тою же дробью (то есть 9-м нумером), как и бекасов, но лучше употреблять дробь 8-го нумера; для дупелей же, напуганных стрельбою, — как то бывает всегда на токах, куда
они, разлетаясь
от выстрелов, постоянно возвращаются и где
они делаются, наконец, так сторожки, что поднимаются шагах в пятидесяти или более, — я употреблял с успехом дробь 7-го нумера.
Я находил на
них зажившие раны и даже старую, заросшую в теле дробь, которую нетрудно было отличить
от новой, потому что последняя всегда была крупнее.
[Я слышал
от охотников Пензенской и Симбирской губерний, что там гаршнепов бывает чрезвычайно много и что случается одному охотнику убивать в одно поле до сорока штук и более] Я убил бы
их гораздо более, потому что
они не убывали, а прибывали с каждым днем, но воду запрудили, пруд стал наливаться и подтопил гаршнепов, которые слетели и вновь показались на прежних своих местах уже гораздо в меньшем количестве.
Вся хитрость состоит в том, чтоб уловить гаршнепа в ту минуту, когда
он, сделав уступку ветру и будучи отнесен
им в сторону, начнет опять лететь прямо; тут выходят такие мгновения
от противоборства ветра и усилий птицы, что она стоит в воздухе неподвижно; опытные стрелки знают это и редко дают промахи по гаршнепам.
В начале июня гаршнепы пропадают, и до второй половины августа нигде отыскать
их нельзя: по крайней мере я никогда не нахаживал и
от других охотников не слыхал.
Я никогда не находил много гаршнепов вдруг в одном болоте (говоря о стрельбе уже осенней), никогда двух вместе; но я слыхал
от охотников, что в других губерниях, именно в Симбирской и Пензенской, осенью бывает гаршнепов очень много, что весьма часто поднимаются
они из-под собаки по два и по три вдруг и что нередко случается убивать по два гаршнепа одним зарядом.
Должно заметить общую особенность дупелей, бекасов, гаршнепов и особенно вальдшнепов:
они никогда не выпрямляются на ногах и не вытягивают своих шей, как обыкновенные береговые кулики; ножки и шейки
их всегда как-то согнуты или скорчены, что и дает
им особенную посадку. Самцов
от самок различить по перьям очень трудно.
Слава
их так повсеместна и прочна, что не нужно распространяться об ней; но должно сказать правду, что когда
они бывают худы и сухи, то мясо
их мало разнится
от мяса обыкновенных куличков.
Что же касается до способа приготовления
их непотрошенными, то я советую употреблять
его со всеми породами куличков:
они будут
от того гораздо вкуснее; в этом я убедился по опыту.
Недавно узнал я
от одного почтенного охотника, П. В. Б — ва, что дупелей, бекасов и, пожалуй, всякую другую дичь, стрелянную даже в июле, сохраняют у
него совершенно свежею хоть до будущей весны. Птицу кладут в большую форму, точно такую, в какой приготовляют мороженое, вертят ее и крепко замораживают; потом форму зарубают в лед, и, покуда
он не пропадет в леднике, птица сохраняется так свежа, как будто сейчас застрелена.
«веретён, веретён!» Сходство это, впрочем, совершенно произвольно, да и крик болотного кулика весьма разнообразен:
он очень короток и жив, когда кулик гонит какую-нибудь хищную или недобрую птицу прочь
от своего жилища, как, например, сороку или ворону, на которую
он то налетает, как ястреб, в угон, то черкает сверху, как сокол;
он протяжен и чист, когда болотный кулик летит спокойно и высоко, и превращается в хриплый стон, когда охотник или собака приближаются к
его гнезду или детям.
Как только сольет полая вода, болотные кулики занимают свои родимые болота, в которых живут постоянно каждый год, если какая-нибудь особенная причина не заставит
их переменить места своего жительства. Причины бывают разные: иногда болото высыхает
от того, что пропадают в
нем родники или паточины; иногда
от того, что
их затопчет скот; иногда
от того, что болото высушивается искусственно людьми и превращается в сенокосные луга или пашню.
Вылетев навстречу человеку или собаке, даже лошади, корове и всякому животному, — ибо слепой инстинкт не умеет различать, чье приближение опасно и чье безвредно, — болотный кулик бросается прямо на охотника, подлетает вплоть, трясется над
его головой, вытянув ноги вперед, как будто упираясь
ими в воздух, беспрестанно садится и бежит прочь, все стараясь отвести в противоположную сторону
от гнезда.
Чистота и гладкость
его перьев, без сомнения, происходят
от того, что
он попадается охотникам всегда довольно сытый, а в сентябре и довольно жирный.
Он не очень смирен, или по крайней мере
его не скоро добудешь, может быть,
от того, что, подкрадываясь или подъезжая к
нему, всегда пугаешь наперед других куликов, вместе с которыми гуляет
он по отлогим берегам прудов, беспрестанно опуская нос в жидкую грязь.
В тех местах, где я обыкновенно охотился, то есть около рек Бугуруслана, Большой Савруши, Боклы и Насягая, или Мочегая (последнее имя более употребительно между простонародными туземцами), кулик-сорока гнезд не вьет и детей не выводит, но около рек Большого Кинеля и Демы я нахаживал сорок с молодыми, и тогда
они хотя не очень горячо, но вились надо мной и собакой; вероятно,
от гнезд с яйцами вьются
они горячее.
Вот описание с натуры молодого травника, — старые же несравненно светлее или белее пером: длина
от носа до хвоста шесть вершков, длина носа без малого вершок, половина носа к корню красноватого цвета с маленькою чернотой на верхней половинке, а концы обеих половинок носа черноваты, голова, шея и спина серо-каштанового цвета, такого же цвета и крылья; правильные перья темно-каштановые; хвост средней величины, беловатый с поперечными коричневыми полосками, брюхо беловатое с коричневыми крапинами; длина ног два с четвертью вершка, цвет
их красноватый.
Все, что я писал о избиении сих последних во время вывода детей, совершается и над травниками;
от большей глупости (так нецеремонно и жестко выражаются охотники) или горячности к детям
они еще смелее и ближе, с беспрестанным, часто прерывающимся, коротким, звенящим криком или писком, похожим на слоги тень, тень, подлетают к охотнику и погибают все без исключения, потому что во время своего летания около собаки или стрелка часто останавливаются неподвижно в воздухе, вытянув ноги и трясясь на одном месте.
На воде
они держатся друг
от друга не в далеком расстоянии, и потому мне случалось убивать поплавков одним зарядом по три и по четыре штуки.
От яиц и
от детей
они не вьются, как другие кулички, над охотником и собакою, потому что высоко не летают, а всегда как будто стелются над водой или землею.
Тем не менее, однако,
они, хотя и низко, летают кругом охотника или собаки с обыкновенным своим криком, а всего чаще садятся на какую-нибудь плаху или колышек, торчащие из воды, или на берег у самой воды и бегают беспрестанно взад и вперед, испуская особенный писк, протяжный и звонкий, который никогда не услышишь
от летающего зуйка, а всегда
от бегающего, и то в те мгновения, когда
он останавливается.