Неточные совпадения
В полированном порохе нет никакой надобности; по мнению
моему и многих охотников, он слабее винтовочного и больше пачкает ружья, хотя
на взгляд чище и глянцевитее.
Я имел двух таких собак, которые, пробыв со мной
на охоте от зари до зари, пробежав около сотни верст и воротясь домой усталые, голодные, едва стоящие
на ногах, никогда не ложились отдыхать, не ели и не спали без меня; даже заснув в
моем присутствии, они сейчас просыпались, если я выходил в другую комнату, как бы я ни старался сделать это тихо.
[Печатая
мою третьим изданием, я должен с благодарностью сказать, что не обманулся в надежде
на сочувствие охотников и вообще всех образованных людей.
Всех вероятнее последняя, и всего более имею я доказательств к опровержению второй, потому что, по
моим наблюдениям, все куличьи породы без исключения сидят
на яйцах один и тот же срок.
Притом надобно признаться, что красивая, бесконечно разнообразная, всегда неправильная пестрота перьев весенних петушков, с их чудными гривами, блестящими
на солнце золотистым глянцем всех цветов: желтого, красноватого, вишневого и всего чаще зеленого, также привлекали
мое внимание и даже возбуждали любопытство, не попадется ли курахтан, еще не виданный мною?
Один раз в
моей жизни видел я в Оренбургской губернии пару куликов величиною с болотного кулика, похожих
на него и статями, но почти белых пером.
Я никогда не нахаживал погоныша с детьми, но один раз
моя собака поймала его, сидящего
на гнезде, и нисколько не измяла.
Один раз, в 1815 году, 29 апреля, я убил погоныша не темно-зеленого, а темно-кофейного цвета: он был очень красив; к сожалению, листок,
на котором он был описан подробно в
моих записках, вырван и потерян и я не помню его особенностей.
Я помню в молодости
моей странный случай, как
на наш большой камышистый пруд, середи уже жаркого лета, повадились ежедневно прилетать семеро лебедей; прилетали обыкновенно
на закате солнца, ночевали и
на другой день поутру, как только народ просыпался, начинал шуметь, ходить по плотине и ездить по дороге, лежащей вдоль пруда, — лебеди улетали.
Впрочем, один раз в
моей жизни, когда я бродил по колени в разливе реки Бугуруслана, между частыми кустами, налетел
на меня лебедь довольно близко; я ударил его обыкновенною утиною дробью: лебедь покачнулся, пошел книзу, и улетел из виду.
Я сам занимался этой охотой только смолоду, когда управляли
моей стрельбой старики-охотники, для которых бекас был недоступен и, по малости своей, презрителен, которые
на вес ценили дичь.
По
моему мнению, это подозрение уже потому несправедливо, что тетерева не разбиваются
на пары, следственно у самцов нет побудительной причины разорять гнезда; самки, не будучи их дружками-женами, к ним от того не воротятся.
Вдруг кучер
мой снова закричал мне, что те же семь шилохвостей опять летят мне навстречу, прибавя, что «видно, и
на большом пруду помешали им сесть». Мы оба устремили глаза
на летящих еще выше прежнего прямо над нами уток.
Один раз, бродя между высокими камышами, по колено в грязи, и довольно нагрузив
мой ягдташ мелкою дичью, увидел я низко и прямо
на меня летящую пару широконосок.
Утка была ранена
на расстоянии по крайней мере девяноста или ста шагов, ранена рикошетом, взмывшею от воды 4-го нумера дробинкой (ибо я стрелял в чирков вдвое ближе), улетала вместе со стаей, как будто здоровая, и улетала довольно далеко; потом прилетела назад, села
на прежнее место и умерла перед
моими глазами.
Это так красноречиво, что ничего прибавлять не нужно и, несмотря
на первое апреля, — совершенно верно, ибо с точностью записано мною в
моих охотничьих записках.
Должно предполагать, что из ружей с пистонами бить гоголей успешнее, ибо нет искр от огнива, нет вспышки пороха, и выстрел пистонных ружей гораздо быстрее. Поверить это предположение
на опыте мне не удалось, но впоследствии я слышал, что
мое мнение совершенно оправдалось
на деле.
Журавли медленно подвигались прямо
на меня, а
мои дрожки продолжали ездить взад и вперед до тех пор, пока вся журавлиная стая не подошла ко мне очень близко. Наконец, я выстрелил: три журавля остались
на месте, а четвертый, тяжело раненный, пошел
на отлет книзу и упал, версты за полторы, в глухой и болотистой уреме, при соединении реки Боклы с Насягаем. Я искал его вплоть до вечера и, наконец, нашел с помощью собаки, но уже мертвого.
Однажды подъезжал я к стрепету, который, не подпустив меня в настоящую меру, поднялся; я ударил его влет
на езде, и мне показалось, что он подбит и что, опускаясь книзу, саженях во ста от меня, он упал; не выпуская из глаз этого места, я сейчас побежал к нему, но, не добежав еще до замеченной мною местности, я
на что-то споткнулся и едва не упал; невольно взглянул я мельком, за что задела
моя нога, и увидел лежащего стрепета с окровавленною спиной; я счел его за подстреленного и подумал, что ошибся расстоянием; видя, что птица жива, я проворно схватил ее и поднял.
Каково было
мое удивление, когда я увидел, что под ней находилось гнездо и девять яиц; кровь
на спине выступила оттого, что я задел по ней каблуком своего сапога, подбитого гвоздями, и содрал лоскут кожи шириною в палец.
Я замазал незначительную рану густым дегтем с колеса
моих дрожек и пустил стрепетиную самку
на волю: чрез несколько минут поднялся мнимоподбитый стрепет, не подпустив меня в меру и не дав почуять себя
моей собаке; вероятно, это был самец пущенной мною
на волю самки.
Я считаю это обстоятельство несколько подтверждающим
мое мнение, что стрепета разбиваются
на пары и вместе выводят детей.
Убить несколько стрепетов одним зарядом — великая редкость: надобно, чтоб большая стая подпустила в меру и сидела кучно или чтоб вся стая нечаянно налетела
на охотника; убивать пару, то есть из обоих стволов по стрепету, мне случалось часто, но один только раз убил я из одного ствола трех стрепетов сидячих, а из другого двух влет; это случилось нечаянно: я наскакал
на порядочную стаю, которая притаилась в густой озими, так что ни одного стрепета не было видно; в нескольких саженях двое из них подняли свои черные головки, кучер
мой увидел их и указал мне; из одного ствола выстрелил я по сидячим, а из другого по взлетевшей стае: трое остались
на земле, два упали сверху; стрепетов было штук тридцать.
Во всю
мою жизнь попалась мне одна только выводка молодых, но зато очень много бивал и наблюдал я куропаток осенью, когда они собирались уже в стаи, также по первому зимнему мелкому снегу, когда их соследить, бегающих по жнивью, и, наконец, зимою, когда глубокий снег и метели подгонят их к жилью человеческому: в хлебные гумна, а
на ночь — даже в крытые тока и сараи.
В
моих записках отмечено, что иногда сивок бывало очень мало, а иногда очень много; были года, в которые я слышал только их писк и видел их стаи, кружившиеся под небесами, как темное облако, но не видал их опускающихся
на землю; в 1811 году сивки не прилетали совсем.
В этот же единственный раз в
моей жизни я нашел красноустиков в августе месяце не
на пашне и не в поле, а приметил их в поздние сумерки, летающих взад и вперед и вьющихся по берегам заливов, в верху пруда.
Много хлопотал я, чтоб все это узнать поближе и поподробнее, но при всех
моих стараниях никак не мог подглядеть их совокупления, потому что в траве и в кустах ничего разглядеть нельзя, несмотря
на довольно сильную зрительную трубку, которою я вооружался в своих наблюдениях.
Мой товарищ, старый охотник, пробовал вместо дудки употреблять живую самку, ставя ее под сеть в небольшой низенькой клетке, и я видел своими глазами, как по два и по три перепела вскакивали
на клетку и бились
на ней, чтоб достать самку.
Гнездо перепелки свивается
на голой земле из сухой травы, предпочтительно в густом ковыле. Гнездо, всегда устланное собственными перышками матки, слишком широко и глубоко для такой небольшой птички; но это необходимо потому, что она кладет до шестнадцати яиц, а многие говорят, что и до двадцати; по
моему мнению, количество яиц доказывает, что перепелки выводят детей один раз в год. Перепелиные яички очень похожи светло-коричневыми крапинками
на воробьиные, только с лишком вдвое их больше и зеленоватее.
Никакому сомнению не подвержен отлет их
на зиму в теплые страны юга. Много читали и слышали мы от самовидцев, как перепелки бесчисленными станицами переправляются через Черное море и нередко гибнут в нем, выбившись из сил от противного ветра. Теперь предстоит вопрос: когда и где собираются они в такие огромные стаи? Очевидно, что у них должны быть где-нибудь сборные места, хотя во всех губерниях средней полосы России, по всем
моим осведомлениям, никто не замечал ни прилета, ни отлета, ни пролета перепелок.
В молодости
моей я еще встречал стариков охотников, которые думали, что глухие тетерева глухи, основываясь
на том, что они не боятся шума и стука, особенно когда токуют.
Мне самому случалось наезжать тройкой
на тетеревиных курочек, сидящих
на гнездах, и один раз
моя коренная даже задавила копытом тетерьку
на яйцах.
— Крепость к ружью тетеревов растет с морозами и доходит иногда до такой степени, что приводит в отчаяние охотника; по крайней мере я и другие
мои товарищи испытали это не один раз
на себе.
Вся разница состоит, по
моим наблюдениям, в следующем: клинтухи появляются чрезвычайно рано, задолго до всякой другой дичи, всегда в марте месяце, и даже один раз я нашел пару клинтухов
на гумне в исходе февраля, что и замечено в
моих охотничьих записках; но я не знаю, назвать ли это раннее появление прилетом.
Вот
мое предположение: клинтухи начинают лететь с севера
на юг ранее, чем мы думаем, даже в феврале; но летят по ночам и высоко, как многие породы дичи, почему никто о том не знает; в больших стаях, вероятно, всегда есть усталые и слабые, которые отстают от станиц в продолжение дороги, где случится, и как некуда более деваться, то поселяются до настоящей весны
на гумнах: их-то так рано встречают охотники.
Предполагая, что не могли же все вальдшнепы улететь в одну ночь, я бросился с хорошею собакою обыскивать все родники и ключи, которые не замерзли и не были занесены снегом и где накануне я оставил довольно вальдшнепов; но, бродя целый день, я не нашел ни одного; только подходя уже к дому, в корнях непроходимых кустов, около родникового болотца, подняла
моя неутомимая собака вальдшнепа, которого я и убил: он оказался хворым и до последней крайности исхудалым и, вероятно,
на другой бы день замерз.
Последнее происходит, по
моему мнению, от того, что в траве виден только верх белеющей шерсти, которую заяц, обыкновенно сжимаясь в комок
на логове, всегда приподнимает: если целить именно в ту крайнюю черту белизны, которая граничит с воздухом, то заряд ляжет высоко, и случается иногда (случалось и со мною), что дробь выдерет белый пух и осыплет им полукруг около логова, а заяц Убежит.
Он сидел несколько боком ко мне, шевелил ушами и передними лапками, прислушивался к шуму и, по-видимому, меня не замечал; расстояние было недалекое, оба ствола
моего ружья заряжены крупной гусиной дробью, я собрался с духом, приложился, выстрелил — заяц необычайно пронзительно и жалобно закричал и повалился, как сноп,
на землю…
Я убежал, отыскал
моего товарища и вместе с ним и кучером пришел
на то место, где выстрелил в диковинного беляка: убитый наповал, он лежал у пенька, и в самом деле — это было чудо!