Неточные совпадения
Я сам не
знаю, можно ли вполне верить всему тому, что сохранила
моя память?
Я спорил и в доказательство приводил иногда такие обстоятельства, которые не могли мне быть рассказаны и которые могли
знать только я да
моя кормилица или мать.
Я иногда лежал в забытьи, в каком-то среднем состоянии между сном и обмороком; пульс почти переставал биться, дыханье было так слабо, что прикладывали зеркало к губам
моим, чтоб
узнать, жив ли я; но я помню многое, что делали со мной в то время и что говорили около меня, предполагая, что я уже ничего не вижу, не слышу и не понимаю, — что я умираю.
Мы жили тогда в губернском городе Уфе и занимали огромный зубинский деревянный дом, купленный
моим отцом, как я после
узнал, с аукциона за триста рублей ассигнациями.
Сад, впрочем, был хотя довольно велик, но не красив: кое-где ягодные кусты смородины, крыжовника и барбариса, десятка два-три тощих яблонь, круглые цветники с ноготками, шафранами и астрами, и ни одного большого дерева, никакой тени; но и этот сад доставлял нам удовольствие, особенно
моей сестрице, которая не
знала ни гор, ни полей, ни лесов; я же изъездил, как говорили, более пятисот верст: несмотря на
мое болезненное состояние, величие красот божьего мира незаметно ложилось на детскую душу и жило без
моего ведома в
моем воображении; я не мог удовольствоваться нашим бедным городским садом и беспрестанно рассказывал
моей сестре, как человек бывалый, о разных чудесах, мною виденных; она слушала с любопытством, устремив на меня полные напряженного внимания свои прекрасные глазки, в которых в то же время ясно выражалось: «Братец, я ничего не понимаю».
Когда отец воротился и со смехом рассказал матери все происходившее у Аничкова, она очень встревожилась, потому что и не
знала о
моем возвращении.
Только впоследствии
узнал я из разговоров меня окружавших людей, что мать сделалась больна от телесного истощения и душевных страданий во время
моей болезни.
Я не
знаю, до какой степени это было справедливо, потому что больная была, как все утверждали, очень мнительна, и не
знаю, притворно или искренне, но
мой отец и доктора уверяли ее, что это неправда.
Я вслушивался в беспрестанные разговоры об этом между отцом и матерью и наконец
узнал, что дело уладилось: денег дал тот же
мой книжный благодетель С. И. Аничков, а детей, то есть нас с сестрой, решились завезти в Багрово и оставить у бабушки с дедушкой.
Столько увидел и
узнал я в этот день, что детское
мое воображение продолжало представлять мне в каком-то смешении все картины и образы, носившиеся предо мною.
Молодые крестьяне и крестьянки, работавшие в одних рубахах,
узнали наших людей и
моего отца; воткнув серпы свои в сжатые снопы, они начали выбегать к карете.
Отец
мой продолжал разговаривать и расспрашивать о многом, чего я и не понимал; слышал только, как ему отвечали, что, слава богу, все живут помаленьку, что с хлебом не
знай, как и совладать, потому что много народу хворает.
Отец как-то затруднялся удовлетворить всем
моим вопросам, мать помогла ему, и мне отвечали, что в Парашине половина крестьян родовых багровских, и что им хорошо известно, что когда-нибудь они будут опять наши; что его они
знают потому, что он езжал в Парашино с тетушкой, что любят его за то, что он им ничего худого не делал, и что по нем любят
мою мать и меня, а потому и
знают, как нас зовут.
Мы объехали яровые хлеба, которые тоже начинали поспевать, о чем отец
мой и Мироныч говорили с беспокойством, не
зная, где взять рук и как убраться с жнитвом.
Это
узнал я после, из разговоров
моего отца с матерью.
Отец с матерью старались растолковать мне, что совершенно добрых людей мало на свете, что парашинские старики, которых отец
мой знает давно, люди честные и правдивые, сказали ему, что Мироныч начальник умный и распорядительный, заботливый о господском и о крестьянском деле; они говорили, что, конечно, он потакает и потворствует своей родне и богатым мужикам, которые находятся в милости у главного управителя, Михайлы Максимыча, но что как же быть? свой своему поневоле друг, и что нельзя не уважить Михайле Максимычу; что Мироныч хотя гуляет, но на работах всегда бывает в трезвом виде и не дерется без толку; что он не поживился ни одной копейкой, ни господской, ни крестьянской, а наживает большие деньги от дегтя и кожевенных заводов, потому что он в части у хозяев, то есть у богатых парашинских мужиков, промышляющих в башкирских лесах сидкою дегтя и покупкою у башкирцев кож разного мелкого и крупного скота; что хотя хозяевам маленько и обидно, ну, да они богаты и получают большие барыши.
Мы торопились, чтоб приехать поранее, потому что в Коровине, где все
знали и
моего дедушку, и отца, мы услыхали, что дедушка нездоров.
Тут я
узнал, что дедушка приходил к нам перед обедом и, увидя, как в самом деле больна
моя мать, очень сожалел об ней и советовал ехать немедленно в Оренбург, хотя прежде, что было мне известно из разговоров отца с матерью, он называл эту поездку причудами и пустою тратою денег, потому что не верил докторам.
Евсеич пробовал остановить
мои слезы рассказами о дороге, о Деме, об уженье и рыбках, но все было напрасно; только утомившись от слез и рыданья, я, наконец, сам не
знаю как, заснул.
Выслушав ее, он сказал: «Не
знаю, соколик
мой (так он звал меня всегда), все ли правда тут написано; а вот здесь в деревне, прошлой зимою, доподлинно случилось, что мужик Арефий Никитин поехал за дровами в лес, в общий колок, всего версты четыре, да и запоздал; поднялся буран, лошаденка была плохая, да и сам он был плох; показалось ему, что он не по той дороге едет, он и пошел отыскивать дорогу, снег был глубокий, он выбился из сил, завяз в долочке — так его снегом там и занесло.
Больше ничего не помню;
знаю только, что содержание состояло из любви пастушки к пастуху, что бабушка сначала не соглашалась на их свадьбу, а потом согласилась. С этого времени глубоко запала в
мой ум склонность к театральным сочинениям и росла с каждым годом.
Евсеич и нянька, которая в ожидании молодых господ (так называли в доме
моего отца и мать) начала долее оставаться с нами, — не
знали, что и делать.
Из рассказов их и разговоров с другими я
узнал, к большой
моей радости, что доктор Деобольт не нашел никакой чахотки у
моей матери, но зато нашел другие важные болезни, от которых и начал было лечить ее; что лекарства ей очень помогли сначала, но что потом она стала очень тосковать о детях и доктор принужден был ее отпустить; что он дал ей лекарств на всю зиму, а весною приказал пить кумыс, и что для этого мы поедем в какую-то прекрасную деревню, и что мы с отцом и Евсеичем будем там удить рыбку.
Я прежде о нем почти не
знал; но
мои дяди любили иногда заходить в столярную подразнить Михея и забавлялись тем, что он сердился, гонялся за ними с деревянным молотком, бранил их и даже иногда бивал, что доставляло им большое удовольствие и чему они от души хохотали.
Не веря согласию
моего отца и матери, слишком хорошо
зная свое несогласие, в то же время я вполне поверил, что эта бумага, которую дядя называл купчей крепостью, лишает меня и сестры и Сергеевки; кроме мучительной скорби о таких великих потерях, я был раздражен и уязвлен до глубины сердца таким наглым обманом.
Слова «герой», конечно, я тогда не
знал, но заманчивый его смысл ясно выражался в
моих детских фантазиях.
Мать ничего не
знала о том, что обыкновенно происходит в народных училищах, и, конечно, ни за что на свете не подвергла бы
моего сердца такому жестокому потрясению.
Наконец, рассказав все до малейшей подробности мною виденное и слышанное, излив
мое негодованье в самых сильных выражениях, какие только
знал из книг и разговоров, и осудив Матвея Васильича на все известные мне казни, я поутих и получил способность слушать и понимать разумные речи
моей матери.
Покуда я удил, вытаскивая рыбу, или наблюдая за движением наплавка, или беспрестанно ожидая, что вот сейчас начнется клев, — я чувствовал только волнение страха, надежды и какой-то охотничьей жадности; настоящее удовольствие, полную радость я почувствовал только теперь, с восторгом вспоминая все подробности и пересказывая их Евсеичу, который сам был участник
моей ловли, следовательно,
знал все так же хорошо, как и я, но который, будучи истинным охотником, также находил наслаждение в повторении и воспоминании всех случайностей охоты.
Мать отвечала, что она не
знала, куда деваться от комаров, и только тут, вглядевшись в
мое лицо, она вскрикнула: «Посмотри-ка, что сделали с тобою комары!
После этого начался разговор у
моего отца с кантонным старшиной, обративший на себя все
мое внимание: из этого разговора я
узнал, что отец
мой купил такую землю, которую другие башкирцы, а не те, у которых мы ее купили, называли своею, что с этой земли надобно было согнать две деревни, что когда будет межеванье, то все объявят спор и что надобно поскорее переселить на нее несколько наших крестьян.
Оставшись наедине с матерью, он говорил об этом с невеселым лицом и с озабоченным видом; тут я
узнал, что матери и прежде не нравилась эта покупка, потому что приобретаемая земля не могла скоро и без больших затруднений достаться нам во владение: она была заселена двумя деревнями припущенников, Киишками и Старым Тимкиным, которые жили, правда, по просроченным договорам, но которых свести на другие, казенные земли было очень трудно; всего же более не нравилось
моей матери то, что сами продавцы-башкирцы ссорились между собою и всякий называл себя настоящим хозяином, а другого обманщиком.
Я обыкновенно читал с таким горячим сочувствием, воображение
мое так живо воспроизводило лица любимых
моих героев: Мстиславского, князя Курбского и Палецкого, что я как будто видел и
знал их давно; я дорисовывал их образы, дополнял их жизнь и с увлечением описывал их наружность; я подробно рассказывал, что они делали перед сражением и после сражения, как советовался с ними царь, как благодарил их за храбрые подвиги, и прочая и прочая.
Поутру, когда мы опять остановились пить чай, я
узнал, что
мои страхи были не совсем неосновательны: у нас точно замерз было чувашенин, ехавший форейтором в нашем возке.
Я
знал, что он желал нас видеть, и надобно признаться, что это неизбежное свиданье наводило на
мою душу неописанный ужас.
Дедушка уже без языка и никого не
узнает; хочет что-то сказать, глядит во все глаза, да только губами шевелит…» Новый, еще страшнейший образ умирающего дедушки нарисовало
мое воображение.
Параша пошла за
моей матерью, которая, как после я
узнал, хлопотала вместе с другими около бабушки: бабушке сделалось дурно после панихиды, потому что она ужасно плакала, рвалась и билась.
Я видел, что
моей матери все это было неприятно и противно: она слишком хорошо
знала, что ее не любили, что желали ей сделать всякое зло.
Я
узнал, что отец
мой хочет выйти в отставку и переехать на житье в Багрово.
Я говорил все то, что
знал из книг, еще более из собственной
моей жизни, но сестрицы меня или не понимали, или смеялись надо мной, или утверждали, что у них тятенька и маменька совсем не такие, как у меня.
Сестрица
моя выучивала три-четыре буквы в одно утро, вечером еще
знала их, потому что, ложась спать, я делал ей всегда экзамен; но на другой день поутру она решительно ничего не помнила.
Узнав о смерти
моего дедушки, которого она называла вторым отцом и благодетелем, Прасковья Ивановна писала к
моему отцу, что «нечего ему жить по пустякам в Уфе, служить в каком-то суде из трехсот рублей жалованья, что гораздо будет выгоднее заняться своим собственным хозяйством, да и ей, старухе, помогать по ее хозяйству.
В городе беспрестанно получались разные известия из Петербурга, которые приводили всех в смущение и страх; но в чем состояли эти известия, я ничего
узнать не мог, потому что о них всегда говорили потихоньку, а на
мои вопросы обыкновенно отвечали, что я еще дитя и что мне
знать об этом не нужно.
Все называли
мою мать красавицей, и точно она была лучше всех, кого я
знал.
Видно, Евсеич догадался, что такие слезы нельзя остановить; он долго стоял возле
моей кроватки,
знал, что я плачу, и молчал.
Видя
мое упорство и не желая довести меня до слез, меня обманули, как я после
узнал, то есть поставили вместе с сестрицей рядом с настоящими кумом и кумою.
Предполагаемая поездка к бабушке Куролесовой в Чурасово и продолжительное там гощенье матери также не нравилось; она еще не
знала Прасковьи Ивановны и думала, что она такая же, как и вся родня
моего отца; но впоследствии оказалось совсем другое.
У него с утра до вечера читали и писали, а он обыкновенно сидел на высокой лежанке, согнув ноги, и курил коротенькую трубку; слух у него был так чуток, что он
узнавал походку всякого, кто приходил к нему в горницу, даже
мою.
«Я тебя давно
знаю, — проговорила она как-то резко, — успеем поздороваться, а вот дай мне хорошенько разглядеть твою жену!» Наконец, она сказала: «Ну, кажется, мы друг друга полюбим!» — и обратилась к
моему отцу, обняла его очень весело и что-то шепнула ему на ухо.
Гости, кроме Миницких, которых я уже
знал, мне не очень понравились; особенно невзлюбил я одну молодую даму, которая причиталась в родню
моему отцу и которая беспрестанно кривлялась и как-то странно выворачивала глаза.