Неточные совпадения
Если я помню действительно случившиеся события, то это можно назвать воспоминаниями
не только детства, но даже младенчества.
Ведь ты только мешаешь ей и тревожишь ее, а пособить
не можешь…» Но с гневом встречала такие речи моя мать и отвечала, что покуда искра жизни тлеется во мне, она
не перестанет делать все что может для моего спасенья, — и снова клала меня, бесчувственного, в крепительную ванну, вливала в рот рейнвейну или бульону, целые часы растирала мне грудь и спину голыми руками, а
если и это
не помогало, то наполняла легкие мои своим дыханьем — и я, после глубокого вздоха, начинал дышать сильнее, как будто просыпался к жизни, получал сознание, начинал принимать пищу и говорить, и даже поправлялся на некоторое время.
Я
не знаю, что бы сделалось со мной,
если б меня
не пустили.
Отец прибавил, что поедет после обеда осмотреть все полевые работы, и приглашал с собою мою мать; но она решительно отказалась, сказав, что она
не любит смотреть на них и что
если он хочет, то может взять с собой Сережу.
Я многого
не понимал, многое забыл, и у меня остались в памяти только отцовы слова: «
Не вмешивайся
не в свое дело, ты все дело испортишь, ты все семейство погубишь, теперь Мироныч
не тронет их, он все-таки будет опасаться, чтоб я
не написал к тетушке, а
если пойдет дело на то, чтоб Мироныча прочь, то Михайлушка его
не выдаст.
В зале тетушка разливала чай, няня позвала меня туда, но я
не хотел отойти ни на шаг от матери, и отец, боясь, чтобы я
не расплакался,
если станут принуждать меня, сам принес мне чаю и постный крендель, точно такой, какие присылали нам в Уфу из Багрова; мы с сестрой (да и все) очень их любили, но теперь крендель
не пошел мне в горло, и, чтоб
не принуждали меня есть, я спрятал его под огромный пуховик, на котором лежала мать.
С этих пор я заметил, что мать сделалась осторожна и
не говорила при мне ничего такого, что могло бы меня встревожить или испугать, а
если и говорила, то так тихо, что я ничего
не мог расслышать.
За несколько времени до назначенного часа я уже
не отходил от дяди и все смотрел ему в глаза; а
если и это
не помогало, то дергал его за рукав, говоря самым просительным голосом: «Дяденька, пойдемте рисовать».
Я наконец перестал плакать, но ожесточился духом и говорил, что я
не виноват; что
если они сделали это нарочно, то все равно, и что их надобно за то наказать, разжаловать в солдаты и послать на войну, и что они должны просить у меня прощенья.
Он предложил мне съесть тарелку супу — я отказался, говоря, что «
если маменька прикажет, то я буду есть, а сам я кушать
не хочу».
Мать спросила меня: «Ты
не чувствуешь своей вины перед Петром Николаичем,
не раскаиваешься в своем поступке,
не хочешь просить у него прощенья?» Я отвечал, что я перед Петром Николаичем
не виноват, а
если маменька прикажет, то прощения просить буду.
Мать улыбнулась и сказала очень твердо: «Да
если б вы и вздумали, то я уже никогда
не позволю.
Скоро стал я замечать, что Матвей Васильич поступает несправедливо и что
если мы с Андрюшей оба писали неудачно, то мне он ставил «
не худо», а ему «посредственно», а
если мы писали оба удовлетворительно, то у меня стояло «очень хорошо» или «похвально», а у Андрюши «хорошо»; в тех же случаях, впрочем, довольно редких, когда товарищ мой писал лучше меня, — у нас стояли одинаковые одобрительные слова.
Мать опять отпустила меня на короткое время, и, одевшись еще теплее, я вышел и увидел новую, тоже
не виданную мною картину: лед трескался, ломался на отдельные глыбы; вода всплескивалась между ними; они набегали одна на другую, большая и крепкая затопляла слабейшую, а
если встречала сильный упор, то поднималась одним краем вверх, иногда долго плыла в таком положении, иногда обе глыбы разрушались на мелкие куски и с треском погружались в воду.
Отец воротился, когда уже стало темно; он поймал еще двух очень больших лещей и уверял, что клев
не прекращался и что он просидел бы всю ночь на лодке,
если б
не боялся встревожить нас.
Ровно заслон!» Но, видно, я был настоящий рыбак по природе, потому что и тогда говорил Евсеичу: «Вот
если б на удочку вытащить такого леща!» Мне даже как-то стало невесело, что поймали такое множество крупной рыбы, которая могла бы клевать у нас; мне было жалко, что так опустошили озеро, и я печально говорил Евсеичу, что теперь уж
не будет такого клеву, как прежде; но он успокоил меня, уверив, что в озере такая тьма-тьмущая рыбы, что озеро так велико, и тянули неводом так далеко от наших мостков, что клев будет
не хуже прежнего.
У меня была мысль, что маменька
не позволит; но, как нарочно, мать отвечала, что
если я
не трушу, то она очень рада.
Страх превозмог самолюбие, и я принялся кричать; потеряв равновесие, я конечно бы упал,
если б выбежавший навстречу конюх
не остановил смирную лошадь.
Если бы
не он, вышла бы непременно драка.
Тогда мы тетушку Татьяну Степановну увезем в Уфу, и будет она жить у нас в пустой детской; а
если бабушка
не умрет, то и ее увезем, перенесем дом из Багрова в Сергеевку, поставим его над самым озером и станем там летом жить и удить вместе с тетушкой…
Мать боялась также, чтоб межеванье
не задержало отца, и, чтоб ее успокоить, он дал ей слово, что
если в две недели межеванье
не будет кончено, то он все бросит, оставит там поверенным кого-нибудь, хотя Федора, мужа Параши, а сам приедет к нам, в Уфу.
Видно, отцу сказали об этом: он приходил к нам и сказал, что
если я желаю, чтоб мать поскорее выздоровела, то
не должен плакать и проситься к ней, а только молиться богу и просить, чтоб он ее помиловал, что мать хоть
не видит, но материнское сердце знает, что я плачу, и что ей от этого хуже.
«Послушайте, — сказал отец, —
если мать увидит, что вы плачете, то ей сделается хуже и она от того может умереть; а
если вы
не будете плакать, то ей будет лучше».
Она прибавила, что
если дело дойдет до тетушки, то весь ее гнев упадет на нее, ни в чем тут
не виноватую.
Если б мать
не сказала прежде, что Александра Ивановна
не понимает своей благодетельницы, то я бы поверил Александре Ивановне, потому что она казалась мне такою умною, ласковою и правдивою.
Я вдруг обратился к матери с вопросом: «Неужели бабушка Прасковья Ивановна такая недобрая?» Мать удивилась и сказала: «
Если б я знала, что ты
не спишь, то
не стала бы всего при тебе говорить, ты тут ничего
не понял и подумал, что Александра Ивановна жалуется на тетушку и что тетушка недобрая; а это все пустяки, одни недогадки и кривое толкованье.
Если попадался на глаза Прасковье Ивановне пьяный лакей или какой-нибудь дворовый человек, она сейчас приказывала Михайлушке отдать виноватого в солдаты;
не годится — спустить в крестьяне.
Священные книги она читала только тогда, когда говела; впрочем, это
не мешало ей во время говенья по вечерам для отдыха играть в пикет с моим отцом,
если он был тут, или с Александрой Ивановной.
Говела она
не всегда в Великий пост, а как ей вздумается, раза по два и по три в год,
не затрудняясь употребленьем скоромной пищи,
если была нездорова; терпеть
не могла монахов и монахинь, и никогда черный клобук или черная камилавка
не смели показываться ей на глаза.
Если муж
не поедет, приезжай одна с ребятишками, хоть я до них и
не охотница; а всего бы лучше чернушку, меньшего сынка, оставить у бабушки, пусть он ревет там вволю.
Жена должна помогать мужу; она такая сухонькая, а он такой толстый; она его
не поднимет,
если он упадет».
Она жаловалась только на его слабое здоровье и говорила, что так бережет его, что спать кладет у себя в опочивальне; она прибавила, с какими-то гримасами на лице, что «Митенька будет совсем здоров, когда женится, и что
если бог даст ему судьбу, то
не бессчастна будет его половина».
Мать сердилась и грозила, что
не будет пускать меня,
если я
не образумлюсь и
не выброшу сейчас из головы уток и куликов.
Это запрещенье могло бы сильно огорчить меня,
если б мать
не позволила Палагее сказывать иногда мне сказки в продолжение дня.
Мать по-прежнему
не входила в домашнее хозяйство, а всем распоряжалась бабушка, или, лучше сказать, тетушка; мать заказывала только кушанья для себя и для нас, но в то же время было слышно и заметно, что она настоящая госпожа в доме и что все делается или сделается,
если она захочет, по ее воле.
Опыты научили меня, что мать
не любит рассказов о полевых крестьянских работах, о которых она знала только понаслышке, а
если и видела, то как-нибудь мельком или издали.
Я, конечно, попросил бы объяснения,
если б
не был взволнован угрызением совести, что я уже солгал, утаил от матери все, в чем просветила меня Параша.
К вечеру, однако, я придумал себе вот какое оправдание:
если маменька сама сказала мне, что я должен утаить от тетушки, что входил в ее амбар, для того, чтоб она
не побила Матрешу, то я должен утаить от матери слова Параши, для того, чтоб она
не услала ее в Старое Багрово.
Мы
не вдруг нашли свои дроги, или роспуски, и еще долее бы их проискали,
если б
не заслышали издали фырканья и храпенья лошадей.
Если б я
не видел Никольского, то и этот дом показался бы мне богатым и роскошным; но после никольского дворца я нашел его
не стоящим внимания.
Прасковья Ивановна давно ожидала нас и чрезвычайно нам обрадовалась; особенно она ласкала мою мать и говорила ей: «Я знаю, Софья Николавна, что
если б
не ты, то Алексей
не собрался бы подняться из Багрова в деловую пору; да, чай, и Арина Васильевна
не пускала.
Посмотрю я, какая ты охотница до яблок?» Мать с искреннею радостью обнимала приветливую хозяйку и говорила, что
если б от нее зависело, то она
не выехала бы из Чурасова.
Не дочитывая письма, отец обратился к Прасковье Ивановне и твердым голосом сказал: «Как вам угодно, тетушка, а мы сегодня же едем;
если вы
не пустите Софью Николавну, то я поеду один, на перекладных, в телеге».
Потом, сказав: «Боже сохрани и помилуй,
если он
не застанет матери!» — встала и ушла в свою спальню.
Если б недоглядели и
не принялись вовремя выливать воду, лодка наполнилась бы ею, села глубже, и тогда гибель была неизбежна.
Он всплеснул руками, тихо промолвил: «В Покров», — побледнел, весь задрожал и конечно бы упал,
если б Кальпинский
не подхватил его и
не посадил на стул.
Отец мой отвечал, проливая уже тихие слезы, что это все правда и что он бы
не сокрушался так,
если б только получил от нее последнее благословение,
если б она при нем закрыла свои глаза.
«
Если б
не боялась наделать вам много хлопот, — писала она, — сама бы приехала к вам по первому снегу, чтоб разделить с вами это грустное время.
Покойница матушка верила им во всем, на все смотрела их глазами и по слабости своей даже
не смела им противиться; вы — также; но вам простительно:
если родная мать была на стороне старших сестер, то где же вам, меньшой дочери, пойти против них? вы с малых лет привыкли верить и повиноваться им.
Если я только замолчу, то он ничего
не сделает, пожалуй, до тех самых пор, покуда вы
не выйдете замуж; а как неустройство вашего состояния может помешать вашему замужству и лишить вас хорошего жениха, то я даю вам слово, что в продолжение нынешнего же года все будет сделано.