Неточные совпадения
Отец прибавил, что поедет после обеда осмотреть все полевые работы,
и приглашал с собою мою мать; но она решительно отказалась, сказав, что она не любит смотреть на них
и что
если он хочет, то может взять с собой Сережу.
Еще полный новых
и приятных впечатлений, я вдруг перешел опять к новым
если не так приятным, зато не менее любопытным впечатлениям: отец привел меня на мельницу, о которой я не имел никакого понятия.
Я многого не понимал, многое забыл,
и у меня остались в памяти только отцовы слова: «Не вмешивайся не в свое дело, ты все дело испортишь, ты все семейство погубишь, теперь Мироныч не тронет их, он все-таки будет опасаться, чтоб я не написал к тетушке, а
если пойдет дело на то, чтоб Мироныча прочь, то Михайлушка его не выдаст.
В зале тетушка разливала чай, няня позвала меня туда, но я не хотел отойти ни на шаг от матери,
и отец, боясь, чтобы я не расплакался,
если станут принуждать меня, сам принес мне чаю
и постный крендель, точно такой, какие присылали нам в Уфу из Багрова; мы с сестрой (да
и все) очень их любили, но теперь крендель не пошел мне в горло,
и, чтоб не принуждали меня есть, я спрятал его под огромный пуховик, на котором лежала мать.
Один раз мать при мне говорила ему, что боится обременить матушку
и сестрицу присмотром за детьми; боится обеспокоить его,
если кто-нибудь из детей захворает.
На всякий случай мать оставила некоторые лекарства из своей аптеки
и даже написала, как
и когда их употреблять,
если кто-нибудь из нас захворает.
Конечно, я привык слышать подобные слова от Евсеича
и няньки, но все странно, что я так недоверчиво обрадовался; впрочем, слава богу, что так случилось:
если б я совершенно поверил, то, кажется, сошел бы с ума или захворал; сестрица моя начала прыгать
и кричать: «Маменька приехала, маменька приехала!» Нянька Агафья, которая на этот раз была с нами одна, встревоженным голосом спросила: «Взаправду, что ли?» — «Взаправду, взаправду, уж близко, — отвечала Феклуша, — Ефрем Евсеич побежал встречать», —
и сама убежала.
Впрочем,
если б я
и понимал, я бы все рассказал настоящую правду, потому что был приучен матерью к совершенной искренности.
Я внимательно наблюдал, как она обдавала миндаль кипятком, как счищала с него разбухшую кожицу, как выбирала миндалины только самые чистые
и белые, как заставляла толочь их,
если пирожное приготовлялось из миндального теста, или как сама резала их ножницами
и, замесив эти обрезки на яичных белках, сбитых с сахаром, делала из них чудные фигурки: то венки, то короны, то какие-то цветочные шапки или звезды; все это сажалось на железный лист, усыпанный мукою,
и посылалось в кухонную печь, откуда приносилось уже перед самым обедом, совершенно готовым
и поджарившимся.
Из этого вышло много весьма печальных историй: я приходил в бешенство, бранился
и хотел застрелить из пушки Волкова,
если он только дотронется до моей сестрицы.
Я наконец перестал плакать, но ожесточился духом
и говорил, что я не виноват; что
если они сделали это нарочно, то все равно,
и что их надобно за то наказать, разжаловать в солдаты
и послать на войну,
и что они должны просить у меня прощенья.
Мать улыбнулась
и сказала очень твердо: «Да
если б вы
и вздумали, то я уже никогда не позволю.
Он начал меня учить чистописанию, или каллиграфии, как он называл,
и заставил выписывать «палочки», чем я был очень недоволен, потому что мне хотелось прямо писать буквы; но дядя утверждал, что я никогда не буду иметь хорошего почерка,
если не стану правильно учиться чистописанию, что наперед надобно пройти всю каллиграфическую школу, а потом приняться за прописи.
Скоро стал я замечать, что Матвей Васильич поступает несправедливо
и что
если мы с Андрюшей оба писали неудачно, то мне он ставил «не худо», а ему «посредственно», а
если мы писали оба удовлетворительно, то у меня стояло «очень хорошо» или «похвально», а у Андрюши «хорошо»; в тех же случаях, впрочем, довольно редких, когда товарищ мой писал лучше меня, — у нас стояли одинаковые одобрительные слова.
Мать опять отпустила меня на короткое время,
и, одевшись еще теплее, я вышел
и увидел новую, тоже не виданную мною картину: лед трескался, ломался на отдельные глыбы; вода всплескивалась между ними; они набегали одна на другую, большая
и крепкая затопляла слабейшую, а
если встречала сильный упор, то поднималась одним краем вверх, иногда долго плыла в таком положении, иногда обе глыбы разрушались на мелкие куски
и с треском погружались в воду.
Отец воротился, когда уже стало темно; он поймал еще двух очень больших лещей
и уверял, что клев не прекращался
и что он просидел бы всю ночь на лодке,
если б не боялся встревожить нас.
Он жил
если не в деревне Киишки, то где-нибудь очень близко, потому что отец посылал его звать к себе,
и посланный воротился очень скоро с ответом, что Мавлютка сейчас будет.
Ровно заслон!» Но, видно, я был настоящий рыбак по природе, потому что
и тогда говорил Евсеичу: «Вот
если б на удочку вытащить такого леща!» Мне даже как-то стало невесело, что поймали такое множество крупной рыбы, которая могла бы клевать у нас; мне было жалко, что так опустошили озеро,
и я печально говорил Евсеичу, что теперь уж не будет такого клеву, как прежде; но он успокоил меня, уверив, что в озере такая тьма-тьмущая рыбы, что озеро так велико,
и тянули неводом так далеко от наших мостков, что клев будет не хуже прежнего.
Страх превозмог самолюбие,
и я принялся кричать; потеряв равновесие, я конечно бы упал,
если б выбежавший навстречу конюх не остановил смирную лошадь.
Тогда мы тетушку Татьяну Степановну увезем в Уфу,
и будет она жить у нас в пустой детской; а
если бабушка не умрет, то
и ее увезем, перенесем дом из Багрова в Сергеевку, поставим его над самым озером
и станем там летом жить
и удить вместе с тетушкой…
Дыханье останавливалось, холодный пот выступал на лице, я не мог улежать на своем месте, вскочил
и сел поперек своей постельки, даже стал было будить сестрицу,
и если не закричал, то, вероятно, от того, что у меня не было голоса…
Они, посидев
и поболтав с нами, ушли,
и, когда надобно было ложиться спать, страх опять овладел мною
и так выразился на моем лице, что мать поняла, какую ночь проведу я,
если не лягу спать вместе с нею.
Письмо это отец несколько раз читал матери
и доказывал, что тут
и рассуждать нечего,
если не хотим прогневать тетушку
и лишиться всего.
Мать боялась также, чтоб межеванье не задержало отца,
и, чтоб ее успокоить, он дал ей слово, что
если в две недели межеванье не будет кончено, то он все бросит, оставит там поверенным кого-нибудь, хотя Федора, мужа Параши, а сам приедет к нам, в Уфу.
Видно, отцу сказали об этом: он приходил к нам
и сказал, что
если я желаю, чтоб мать поскорее выздоровела, то не должен плакать
и проситься к ней, а только молиться богу
и просить, чтоб он ее помиловал, что мать хоть не видит, но материнское сердце знает, что я плачу,
и что ей от этого хуже.
«Послушайте, — сказал отец, —
если мать увидит, что вы плачете, то ей сделается хуже
и она от того может умереть; а
если вы не будете плакать, то ей будет лучше».
Я обнял мать, плакал на ее груди
и шептал: «Я сам бы умер,
если б вы умерли».
Если же выбрано было нечисто, то возвращала назад
и бранила нерадивую девчонку.
Если б мать не сказала прежде, что Александра Ивановна не понимает своей благодетельницы, то я бы поверил Александре Ивановне, потому что она казалась мне такою умною, ласковою
и правдивою.
Я вдруг обратился к матери с вопросом: «Неужели бабушка Прасковья Ивановна такая недобрая?» Мать удивилась
и сказала: «
Если б я знала, что ты не спишь, то не стала бы всего при тебе говорить, ты тут ничего не понял
и подумал, что Александра Ивановна жалуется на тетушку
и что тетушка недобрая; а это все пустяки, одни недогадки
и кривое толкованье.
Говела она не всегда в Великий пост, а как ей вздумается, раза по два
и по три в год, не затрудняясь употребленьем скоромной пищи,
если была нездорова; терпеть не могла монахов
и монахинь,
и никогда черный клобук или черная камилавка не смели показываться ей на глаза.
Впрочем, быть с нею наедине в это время нам мало удавалось, даже менее, чем поутру: Александра Ивановна или Миницкие,
если не были заняты, приходили к нам в кабинет; дамы ложились на большую двуспальную кровать, Миницкий садился на диван —
и начинались одушевленные
и откровенные разговоры, так что нас с сестрицей нередко усылали в столовую или детскую.
Если муж не поедет, приезжай одна с ребятишками, хоть я до них
и не охотница; а всего бы лучше чернушку, меньшего сынка, оставить у бабушки, пусть он ревет там вволю.
Она жаловалась только на его слабое здоровье
и говорила, что так бережет его, что спать кладет у себя в опочивальне; она прибавила, с какими-то гримасами на лице, что «Митенька будет совсем здоров, когда женится,
и что
если бог даст ему судьбу, то не бессчастна будет его половина».
Мать сердилась
и грозила, что не будет пускать меня,
если я не образумлюсь
и не выброшу сейчас из головы уток
и куликов.
Крупная рыба попадалась все отцу, а иногда
и Евсеичу, потому что удили на большие удочки
и насаживали большие куски, а я удил на маленькую удочку,
и у меня беспрестанно брала плотва,
если Евсеич насаживал мне крючок хлебом, или окуни,
если удочка насаживалась червяком.
Мать по-прежнему не входила в домашнее хозяйство, а всем распоряжалась бабушка, или, лучше сказать, тетушка; мать заказывала только кушанья для себя
и для нас, но в то же время было слышно
и заметно, что она настоящая госпожа в доме
и что все делается или сделается,
если она захочет, по ее воле.
Она напомнила мне, какой перенесла гнев от моей матери за подобные слова об тетушках, она принялась плакать
и говорила, что теперь, наверное, сошлют ее в Старое Багрово, да
и с мужем, пожалуй, разлучат,
если Софья Николавна узнает об ее глупых речах.
Мы не вдруг нашли свои дроги, или роспуски,
и еще долее бы их проискали,
если б не заслышали издали фырканья
и храпенья лошадей.
Если б я не видел Никольского, то
и этот дом показался бы мне богатым
и роскошным; но после никольского дворца я нашел его не стоящим внимания.
Прасковья Ивановна давно ожидала нас
и чрезвычайно нам обрадовалась; особенно она ласкала мою мать
и говорила ей: «Я знаю, Софья Николавна, что
если б не ты, то Алексей не собрался бы подняться из Багрова в деловую пору; да, чай,
и Арина Васильевна не пускала.
Посмотрю я, какая ты охотница до яблок?» Мать с искреннею радостью обнимала приветливую хозяйку
и говорила, что
если б от нее зависело, то она не выехала бы из Чурасова.
Отчаянный крик испуганной старухи, у которой свалился платок
и волосник с головы
и седые косы растрепались по плечам, поднял из-за карт всех гостей,
и долго общий хохот раздавался по всему дому; но мне жалко было бедной Дарьи Васильевны, хотя я думал в то же время о том, какой бы чудесный рыцарь вышел из Карамзина,
если б надеть на него латы
и шлем
и дать ему в руки щит
и копье.
Не дочитывая письма, отец обратился к Прасковье Ивановне
и твердым голосом сказал: «Как вам угодно, тетушка, а мы сегодня же едем;
если вы не пустите Софью Николавну, то я поеду один, на перекладных, в телеге».
Потом, сказав: «Боже сохрани
и помилуй,
если он не застанет матери!» — встала
и ушла в свою спальню.
Если б недоглядели
и не принялись вовремя выливать воду, лодка наполнилась бы ею, села глубже,
и тогда гибель была неизбежна.
Он всплеснул руками, тихо промолвил: «В Покров», — побледнел, весь задрожал
и конечно бы упал,
если б Кальпинский не подхватил его
и не посадил на стул.
Отец мой отвечал, проливая уже тихие слезы, что это все правда
и что он бы не сокрушался так,
если б только получил от нее последнее благословение,
если б она при нем закрыла свои глаза.
Мать не стала спорить, но через несколько дней, при мне, когда тетушка кинулась подать ей скамеечку под ноги, мать вдруг ее остановила
и сказала очень твердо: «Прошу вас, сестрица, никогда этого не делать,
если не хотите рассердить меня.
Покойница матушка верила им во всем, на все смотрела их глазами
и по слабости своей даже не смела им противиться; вы — также; но вам простительно:
если родная мать была на стороне старших сестер, то где же вам, меньшой дочери, пойти против них? вы с малых лет привыкли верить
и повиноваться им.