Неточные совпадения
Один раз, сидя на окошке (с этой минуты я
все уже твердо помню), услышал я какой-то жалобный визг в саду; мать тоже его услышала, и когда я стал просить, чтобы послали посмотреть, кто это плачет, что, «верно, кому-нибудь больно» — мать послала девушку, и та через несколько минут принесла в своих пригоршнях крошечного,
еще слепого, щеночка, который,
весь дрожа и
не твердо опираясь на свои кривые лапки, тыкаясь во
все стороны головой, жалобно визжал, или скучал, как выражалась моя нянька.
Нашу карету и повозку стали грузить на паром, а нам подали большую косную лодку, на которую мы
все должны были перейти по двум доскам, положенным с берега на край лодки; перевозчики в пестрых мордовских рубахах, бредя по колени в воде, повели под руки мою мать и няньку с сестрицей; вдруг один из перевозчиков, рослый и загорелый, схватил меня на руки и понес прямо по воде в лодку, а отец пошел рядом по дощечке, улыбаясь и ободряя меня, потому что я, по своей трусости, от которой
еще не освободился, очень испугался такого неожиданного путешествия.
Степь
не была уже так хороша и свежа, как бывает весною и в самом начале лета, какою описывал ее мне отец и какою я после сам узнал ее: по долочкам трава была скошена и сметана в стога, а по другим местам она выгорела от летнего солнца, засохла и пожелтела, и уже сизый ковыль,
еще не совсем распустившийся,
еще не побелевший, расстилался, как волны, по необозримой равнине; степь была тиха, и ни один птичий голос
не оживлял этой тишины; отец толковал мне, что теперь
вся степная птица уже
не кричит, а прячется с молодыми детьми по низким ложбинкам, где трава выше и гуще.
Отец мой спросил: сколько людей на десятине?
не тяжело ли им? и, получив в ответ, что «тяжеленько, да как же быть, рожь сильна, прихватим вечера…» — сказал: «Так жните с богом…» — и в одну минуту засверкали серпы, горсти ржи замелькали над головами работников, и шум от резки жесткой соломы
еще звучнее, сильнее разнесся по
всему полю.
Тут-то мы
еще больше сжились с милой моей сестрицей, хотя она была так
еще мала, что я
не мог вполне разделять с ней
всех моих мыслей, чувств и желаний.
Наконец мы совсем уложились и собрались в дорогу. Дедушка ласково простился с нами, перекрестил нас и даже сказал: «Жаль, что уж время позднее, а то бы
еще с недельку надо вам погостить. Невестыньке с детьми было беспокойно жить; ну, да я пристрою ей особую горницу».
Все прочие прощались
не один раз; долго целовались, обнимались и плакали. Я совершенно поверил, что нас очень полюбили, и мне
всех было жаль, особенно дедушку.
Здоровье моей матери видимо укреплялось, и я заметил, что к нам стало ездить гораздо больше гостей, чем прежде; впрочем, это могло мне показаться: прошлого года я был
еще мал,
не совсем поправился в здоровье и менее обращал внимания на
все происходившее у нас в доме.
Проснувшись, или, лучше сказать, очувствовавшись на другой день поутру, очень
не рано, в слабости и
все еще в жару, я
не вдруг понял, что около меня происходило.
Я думал, что мы уж никогда
не поедем, как вдруг, о счастливый день! мать сказала мне, что мы едем завтра. Я чуть
не сошел с ума от радости. Милая моя сестрица разделяла ее со мной, радуясь, кажется, более моей радости. Плохо я спал ночь. Никто
еще не вставал, когда я уже был готов совсем. Но вот проснулись в доме, начался шум, беготня, укладыванье, заложили лошадей, подали карету, и, наконец, часов в десять утра мы спустились на перевоз через реку Белую. Вдобавок ко
всему Сурка был с нами.
Сергеевка занимает одно из самых светлых мест в самых ранних воспоминаниях моего детства. Я чувствовал тогда природу уже сильнее, чем во время поездки в Багрово, но далеко
еще не так сильно, как почувствовал ее через несколько лет. В Сергеевке я только радовался спокойною радостью, без волнения, без замирания сердца.
Все время, проведенное мною в Сергеевке в этом году, представляется мне веселым праздником.
Что же касается до комаров, то я никогда и нигде, во
всю мою жизнь,
не встречал их в таком множестве, да
еще в соединении с мушкарою, которая, по-моему,
еще несноснее, потому что забивается человеку в рот, нос и глаза.
Отец воротился, когда уже стало темно; он поймал
еще двух очень больших лещей и уверял, что клев
не прекращался и что он просидел бы
всю ночь на лодке, если б
не боялся встревожить нас.
У матери было совершенно больное и расстроенное лицо; она
всю ночь
не спала и чувствовала тошноту и головокруженье: это встревожило и огорчило меня
еще больше.
Дедушка уже без языка и никого
не узнает; хочет что-то сказать, глядит во
все глаза, да только губами шевелит…» Новый,
еще страшнейший образ умирающего дедушки нарисовало мое воображение.
Все перецеловали нас, плакали нараспев, приговаривали: «Покинул вас дедушка родимый», — и
еще что-то в этом роде, чего я
не помню.
Я говорил
все то, что знал из книг,
еще более из собственной моей жизни, но сестрицы меня или
не понимали, или смеялись надо мной, или утверждали, что у них тятенька и маменька совсем
не такие, как у меня.
В городе беспрестанно получались разные известия из Петербурга, которые приводили
всех в смущение и страх; но в чем состояли эти известия, я ничего узнать
не мог, потому что о них всегда говорили потихоньку, а на мои вопросы обыкновенно отвечали, что я
еще дитя и что мне знать об этом
не нужно.
Наконец
не видавшись с матерью около недели, я увидел ее, бледную и худую,
все еще лежащую в постели; зеленые гардинки были опущены, и потому, может быть, лицо ее показалось мне
еще бледнее.
Предполагаемая поездка к бабушке Куролесовой в Чурасово и продолжительное там гощенье матери также
не нравилось; она
еще не знала Прасковьи Ивановны и думала, что она такая же, как и
вся родня моего отца; но впоследствии оказалось совсем другое.
На этот раз багровские старики отозвались об Мироныче, что «он стал маненько позашибаться», то есть чаще стал напиваться пьян, но
все еще другого начальника
не желали.
Но
все мои вопросы об Александре Ивановне, об ее положении в доме и об ее отношении к благодетельнице нашей Прасковье Ивановне мать оставила без ответа, прибегнув к обыкновенной отговорке, что я
еще мал и понять этого
не могу.
Еще прежде отец съездил в Старое Багрово и угощал там добрых наших крестьян, о чем, разумеется, я расспросил его очень подробно, и с удовольствием услышал, как
все сожалели, что нас с матерью там
не было.
«Да, Софья Николавна, — говорила она, — ты
еще не видала моего Чурасова; его надо видеть летом, когда
все деревья будут покрыты плодами и когда заиграют
все мои двадцать родников.
Пришла Палагея,
не молодая, но
еще белая, румяная и дородная женщина, помолилась богу, подошла к ручке, вздохнула несколько раз, по своей привычке всякий раз приговаривая: «Господи, помилуй нас, грешных», — села у печки, подгорюнилась одною рукой и начала говорить, немного нараспев: «В некиим царстве, в некиим государстве…» Это вышла сказка под названием «Аленький цветочек» [Эту сказку, которую слыхал я в продолжение нескольких годов
не один десяток раз, потому что она мне очень нравилась, впоследствии выучил я наизусть и сам сказывал ее, со
всеми прибаутками, ужимками, оханьем и вздыханьем Палагеи.
Конечно, вода уже так сбыла, что в обыкновенных местах доставала
не выше колена, но зато во
всех ямах, канавках и стари́цах, которые в летнее время высыхали и которые окружали кухню, глубина была
еще значительна.
Эта работа, одна из
всех крестьянских полевых работ, которой я до тех пор
еще не видывал, понравилась мне больше
всех.
Хоша я
еще был махонькой, когда нас со старины сюда переселили, а помню, что
не токма у нас на деревне, да и за пять верст выше, в Берлинских вершинах, воды было много и по
всей речке рос лес; а старики наши, да и мы за ними, лес-то
весь повырубили, роднички затоптала скотинка, вода-то и пересохла.
Вы знаете характер вашего брата; по своей мешкотности и привычке
все откладывать до завтра, он долго
не собрался бы устроить ваше состояние, то есть укрепить в суде за вами крестьян и перевесть их на вашу землю, которая также хотя сторгована, но
еще не куплена.
Я от такого дива
еще в себя
не приду, только боюсь и почивать одна; во
всех твоих палатах высокиих нет ни души человеческой».
Неточные совпадения
Бывало, он
еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он?
Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет //
Не прозвонит ему обед.
И вновь задумчивый, унылый // Пред милой Ольгою своей, // Владимир
не имеет силы // Вчерашний день напомнить ей; // Он мыслит: «Буду ей спаситель. //
Не потерплю, чтоб развратитель // Огнем и вздохов и похвал // Младое сердце искушал; // Чтоб червь презренный, ядовитый // Точил лилеи стебелек; // Чтобы двухутренний цветок // Увял
еще полураскрытый». //
Всё это значило, друзья: // С приятелем стреляюсь я.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу
не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно //
Еще никто
не открывал. // Онегин обо
всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Случайно вас когда-то встретя, // В вас искру нежности заметя, // Я ей поверить
не посмел: // Привычке милой
не дал ходу; // Свою постылую свободу // Я потерять
не захотел. //
Еще одно нас разлучило… // Несчастной жертвой Ленский пал… // Ото
всего, что сердцу мило, // Тогда я сердце оторвал; // Чужой для
всех, ничем
не связан, // Я думал: вольность и покой // Замена счастью. Боже мой! // Как я ошибся, как наказан…