Неточные совпадения
Старик был огромного роста, сухощав, но атлетического, мускулезного сложения; глаза его выражали суровую строгость; лицо он имел необыкновенно длинное и бледное, с выдавшимся вперед подбородком; передние зубы, точно клыки, высовывались, когда он говорил, особенно когда смеялся; но и
в смехе его не было ничего веселого и добродушного.
Я помнил, что во время моего детства носили косы, помнил, что у моего отца коса была с лишком
в аршин длиною, и помнил, как он приказал ее отрезать, уступив духу времени и просьбам моей матери; но с тех пор я ничего подобного не встречал, — и коса Рубановского, которая беспрестанно шевелилась и двигалась, сообразно движению его головы, привлекала мое внимание, и я не мог отвести от нее глаз;
старик это заметил и сурово посмотрел на меня.
Старик Рубановский, особенно любивший мою мать и нетерпеливо желавший ее увидеть,
в тот же вечер приехал к нам.
Старик Рубановский как-то дико рассмеялся и сказал: «Я знал, сударыня, что вы по дружбе к нам захотите узнать все обстоятельства, сопровождавшие эту великую эпоху
в нашей жизни; она во многом вразумила, во многом переменила нас.
Сначала
в записке
старик исповедуется, что считал, вместе с женою, дочь свою совершенством человеческой природы, чудом, ниспосланным на землю для обращения заблудших грешников на путь истинный.
Анна Ивановна приняла меня
в свою особенную благосклонность, и один раз, когда я сидел, после обеда,
в кабинете у
старика, именно с Черевиным и Мартыновым, и, признаться, скучал, особенно потому, что не ясно понимал, о чем они говорили, хозяйка позвала меня
в гостиную, где она обыкновенно сидела со старшей дочерью (меньшая была больная).
Павел Петрович Мартынов [Мартынов Павел Петрович (ум.
в 1838 г.) — полковник, земляк и приятель С. Т. Аксакова.], родной брат Мартынова, часто бывавшего у Рубановских, служивший
в Измайловском полку, при первом свидании открыл мне глаза:
старик Рубановский и двое гостей, о которых я сейчас говорил, были масоны, или мартинисты, а А. Ф. Лабзин, о котором я часто слыхал, был великий брат и начальник этой секты.
Мне, однако, пришлось вновь заглянуть
в эти темные книги: однажды
старик Рубановский, разговаривая о них с другими гостями, вдруг обратился ко мне с вопросом: читал ли я «Путешествие Младшего Костиса от востока к полудню» [«Путешествие младого Костиса от Востока к Полудню» — сочинение немецкого писателя-мистика Карла Эккартсгаузена (1752–1803), перев.
Обыкновенная
в таких случаях саркастическая улыбка искривила рот
старика, и он значительно посоветовал мне вновь прочесть темную книгу, а если для меня что-нибудь покажется непонятным, то он берется растолковать мне.
Старик совершенно запутался; Черевин с Мартыновым поспешили к нему на помощь; но как им нельзя было резко противоречить хозяину, то из этого вышла еще большая путаница, и мне нетрудно было, указав на противоречие
в их объяснениях, сбить моих противников с поля.
Видя, что здесь победа будет для меня легче, Черевин и Мартынов предупредили
старика Рубановского и пустились
в объяснения еще более темные и непонятные, чем самый текст, который следовало объяснить.
Старик сейчас спросил меня о книгах и очень наморщился, когда я отвечал, что не имел времени заглянуть
в них.
В обращении его с «братьями» слышен был тон господина, а «братья», не исключая и
старика Рубановского, относились к нему почтительно, как будто к существу высшей природы.
Старик дружески пожал мне руку и напомнил о книгах; Черевин и Мартынов, против обыкновения, даже обняли меня; одна Анна Ивановна гневно сунула мне
в губы свою костлявую руку и не поцеловала
в щеку, как она, и очень ласково, делывала это прежде.
Я подошел к
старику Рубановскому и старался изгладить его неудовольствие против меня,
в чем, кажется, сначала и успел, но ненадолго.
Понимая и признавая одну истину, можно ошибиться во множестве других, можно мыслить не благо, не истинно и не изящно?»
Старик Рубановский не задумался и торжественно и
в то же время иронически отвечал мне: «А потому, милостивый государь, что, признав главное, то есть, что мысль божия
в боге сила, а
в натуре явление силы, мы уже мыслим благо, истинно, изящно».
По моим соображениям и по некоторым словам Анны Ивановны я догадывался, что
старик Рубановский так много наговорил обо мне Лабзину дурного
в смысле моей безнадежности для их братства, что великий брат и начальник охладел
в своем желании сделать меня своим прозелитом.
Если
в разговорах, как-нибудь нечаянно, речь доходила до мартинистских книг или до масонских лож и я высказывал мое нерасположение к ним,
старик Рубановский обыкновенно прекращал разговор такими словами: «Ну, да это не ваше дело, тут вы ничего не понимаете: это не при вас писано».
Мне
в голову не приходило, чтоб он был мартинист или знаком с мартинистами; но
старик Рубановский, выслушав мой рассказ, с горестным увлечением сказал: «Боже мой!
Ломая голову, как бы мне отбиться от докук
старика, я напал на мысль: сочинить какой-нибудь вздор, разумеется
в темных, мистических выражениях, и выдать этот вздор за сочинение Вольфа.
Я приехал часа за два до обеда, мы заперлись с
стариком в его кабинете, и я, не без внутреннего волнения и упреков совести, прочел ему листов шесть написанного мною вздора.
В самом же деле все мои опасения и все мои подозрения были совершенно несправедливы:
старик Рубановский хранил строжайшую тайну, и никто ни
в чем не подозревал меня.
Я знал, что
старика нет дома и что он до самого обеда сидит
в своей конторе.
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: //
Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец // Я поведу их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые
в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили на язык, // От коих я теперь отвык.
Гремят отдвинутые стулья; // Толпа
в гостиную валит: // Так пчел из лакомого улья // На ниву шумный рой летит. // Довольный праздничным обедом // Сосед сопит перед соседом; // Подсели дамы к камельку; // Девицы шепчут
в уголку; // Столы зеленые раскрыты: // Зовут задорных игроков // Бостон и ломбер
стариков, // И вист, доныне знаменитый, // Однообразная семья, // Все жадной скуки сыновья.
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, // Быть может,
в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная надежда!), // Укажет будущий невежда // На мой прославленный портрет // И молвит: то-то был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры
старика!
Питая горьки размышленья, // Среди печальной их семьи, // Онегин взором сожаленья // Глядит на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем я пулей
в грудь не ранен? // Зачем не хилый я
старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, // Я не лежу
в параличе? // Зачем не чувствую
в плече // Хоть ревматизма? — ах, Создатель! // Я молод, жизнь во мне крепка; // Чего мне ждать? тоска, тоска!..