Неточные совпадения
Завидя подъезжавший тарантас, Арефьич вскинул своими старческими глазами, и опять
в его руках запрыгали чулочные прутья; но когда лошадиные головы дерзостно просунулись
в самые ворота,
старик громко спросил...
С летами все это обошлось;
старики, примирившись с молодой монахиней, примерли; брат, над которым она имела сильный умственный перевес, возвратясь из своих походов, очень подружился с нею; и вот сестра Агния уже осьмой год сменила умершую игуменью Серафиму и блюдет суровый устав приюта не умевших найти
в жизни ничего, кроме горя и страдания.
Старики, прийдя
в себя после первого волнения, обняли друг друга, поцеловались, опять заплакали, и все общество, осыпая друг друга расспросами, шумно отправилось под гору.
Старики пошли коридором на женскую половину и просидели там до полночи.
В двенадцать часов поужинали, повторив полный обед, и разошлись спать по своим комнатам. Во всем доме разом погасли все огни, и все заснули мертвым сном, кроме одной Ольги Сергеевны, которая долго молилась
в своей спальне, потом внимательно осмотрела
в ней все закоулочки и, отзыбнув дверь
в комнату приехавших девиц, тихонько проговорила...
Женни с отцом ехала совсем молча.
Старик только иногда взглядывал на дочь, улыбался совершенно счастливой улыбкой и снова впадал
в чисто созерцательное настроение. Женни была очень серьезна, и спокойная задумчивость придавала новую прелесть ее свежему личику.
Тотчас после чаю Женни и Лиза
в легких соломенных шляпках впорхнули
в комнату Гловацкого, расцеловали
старика и поехали
в Мерево на смотрительских дрожках.
До приезда Женни
старик жил, по собственному его выражению, отбившимся от стада зубром: у него было чисто, тепло и приютно, но только со смерти жены у него было везде тихо и пусто. Тишина этого домика не зналась со скукою, но и не знала оживления, которое снова внесла
в него с собою Женни.
В восемь часов утра начинался день
в этом доме; летом он начинался часом ранее.
В восемь часов Женни сходилась с отцом у утреннего чая, после которого
старик тотчас уходил
в училище, а Женни заходила на кухню и через полчаса являлась снова
в зале. Здесь, под одним из двух окон, выходивших на берег речки, стоял ее рабочий столик красного дерева с зеленым тафтяным мешком для обрезков. За этим столиком проходили почти целые дни Женни.
Женни, точно, была рукодельница и штопала отцовские носки с бульшим удовольствием, чем исправникова дочь вязала бисерные кошельки и подставки к лампам и подсвечникам. Вообще она стала хозяйкой не для блезиру, а взялась за дело плотно, без шума, без треска, тихо, но так солидно, что и люди и старик-отец тотчас почувствовали, что
в доме есть настоящая хозяйка, которая все видит и обо всех помнит.
— Да, кажется, — отвечал
старик, смаргивая нервную слезу и притворяясь, что ему попал
в глаза дым.
Только один
старик Бахарев часто вздыхал и ворочался, лежа на мягком диване
в кабинете Гловацкого.
В своей чересчур скромной обстановке Женни, одна-одинешенька, додумалась до многого.
В ней она решила, что ее отец простой, очень честный и очень добрый человек, но не герой, точно так же, как не злодей; что она для него дороже всего на свете и что потому она станет жить только таким образом, чтобы заплатить
старику самой теплой любовью за его любовь и осветить его закатывающуюся жизнь. «Все другое на втором плане», — думала Женни.
Она только не знала, что нельзя всем построить собственные домики и безмятежно жить
в них, пока двужильный
старик Захват Иванович сидит на большой коробье да похваливается, а свободная человечья душа ему молится: научи, мол, меня, батюшка Захват Иванович, как самому мне Захватом стать!
Германская революция была во всем разгаре.
Старик Райнер оставался дома и не принимал
в ней, по-видимому, никакого непосредственного участия, но к нему беспрестанно заезжали какие-то новые люди. Он всегда говорил с этими людьми, запершись
в своем кабинете, давал им проводников, лошадей и денег и сам находился
в постоянном волнении.
Старик Райнер, разбитый
в своих упованиях, сидел один, гнулся и, как ощипанный петух, прятал свой обдерганный хвост.
— Эге, любезный сынок; да ты совсем женевский пиэтист стал у меня! — воскликнул, наконец, ощипанный
старик и, решив схоронить
в глубине души свои разбитые надежды, взялся сам за воспитание сына.
Уйдя с Ульрихом Райнером после ужина
в его комнату, он еще убедительнее и жарче говорил с ним о других сторонах русской жизни, далеко забрасывал за уши свою буйную гриву, дрожащим, нервным голосом, с искрящимися глазами развивал
старику свои молодые думы и жаркие упования.
Старик Райнер все слушал молча, положив на руки свою серебристую голову. Кончилась огненная, живая речь, приправленная всеми едкими остротами красивого и горячего ума. Рассказчик сел
в сильном волнении и опустил голову. Старый Райнер все не сводил с него глаз, и оба они долго молчали. Из-за гор показался серый утренний свет и стал наполнять незатейливый кабинет Райнера, а собеседники всё сидели молча и далеко носились своими думами. Наконец Райнер приподнялся, вздохнул и сказал ломаным русским языком...
После этих похорон
в жизни Райнеров произошла большая перемена.
Старик как-то осунулся и неохотно занимался с сыном.
В дом переехала старушка-бабушка, забывшая счет своим годам, но отсутствие Марьи Михайловны чувствовалось на каждом шагу. Более всех отдавалось оно
в сердце молодого Райнера.
Он был очень тщательно обучен многому, между прочим, и был замечательный лингвист. Теперь он уже мог и сам продолжать свое домашнее образование без руководителя! Он мог даже и так поступить
в любой университет, но разбитый
старик об этом пока не думал.
Просьба
старика была выполнена самым удовлетворительным образом. Через месяц после приезда
в Лондон молодой Райнер был подручным клерком у Джемса Смита и имел вход
в несколько семейных домов самых разных слоев.
— Со to za nazwisko ciekawe? Powiedz mnie, Kaziu, proszę ciebie, — произнес удивленный
старик, обращаясь к племяннику. — Со to jest takiego: chyba juz doprawdy wy i z diablami tutaj poznajomiliscie? [Что это за любопытное имя? Скажи мне, Казя, прошу тебя… Что это значит: неужели вы здесь
в самом деле и с чертями спознались? (польск.)] — добавил он, смеючись.
— Крепкие
старики, — объяснял щеголь. — Упрямы бывают, но крепкие, настоящие люди, своему отечеству патриоты. Я, разумеется, человек центральный; я, можно сказать,
в самом центре нахожусь: политику со всеми веду, потому что у меня все расчеты и отправки, и со всякими людьми я имею обращение, а только наши
старики — крепкие люди: нельзя их ничем покорить.
— Бог его знает. Был
в Петербурге, говорят, а теперь совсем пропал. Приезжал с нею как-то
в Москву, да Илья Артамонович их на глаза не приняли. Совестно, знаете, против своих, что с французинкой, — и не приняли. Крепкий народ и опять дикий
в рассуждении любви, — дикий, суровый нрав у
стариков.
Внимательно смотрел Розанов на этих
стариков, из которых
в каждом сидел семейный тиран, способный прогнать свое дитя за своеволие сердца, и
в каждом рыдал Израиль «о своем с сыном разлучении».
— Батюшки! Батюшки! Русью дух пахнет, и сам Гуфеланд наш здесь! — закричал знакомый голос, прежде чем Розанов успел снять калоши, и вслед за тем
старик Бахарев обнял Розанова и стал тыкать его
в лицо своими прокопченными усищами. — Ай да Дмитрий Петрович! Вот уважил, голубчик, так уважил; пойдемте же к нам наверх. Мы тут, на антресолях.
После обеда Бахарев отправился, по деревенской привычке, всхрапнуть;
старик Богатырев, извинившись, также ушел подремать; Ольга Сергеевна с Варварой Ивановной ушли
в ее будуар, а Софи села за фортепиано.
Из толпы людей, проходивших мимо этой пары, многие отвешивали ей низкие поклоны. Кланялись и
старики, и кремлевские псаломщики, и проходивший казанский протопоп, и щеголеватый комми с Кузнецкого моста, и толстый хозяин трех лавок из Охотного ряда, и университетский студент
в ветхих панталонах с обитыми низками и
в зимнем пальто, подбитом весенним ветром.
Генерал Стрепетов сидел на кресле по самой середине стола и, положив на руки большую белую голову, читал толстую латинскую книжку. Он был одет
в серый тулупчик на лисьем меху, синие суконные шаровары со сборками на животе и без галстука. Ноги мощного
старика, обутые
в узорчатые азиатские сапоги, покоились на раскинутой под столом медвежьей шкуре.
— И я вам верю, — произнес Розанов, смело и откровенно глядя
в грозное лицо
старика.
— Да что это, однако, за вздор
в самом деле, — сказал со слезами на глазах
старик. — Я тебе приказываю…
— Я полковник, я
старик, я израненный
старик. Меня все знают… мои ордена… мои раны… она дочь моя… Где она? Где о-н-а? — произнес он, тупея до совершенной невнятности. — Од-н-а!.. р-а-з-в-р-а-т… Разбойники! не обижайте меня; отдайте мне мою дочь, — выговорил он вдруг с усилием, но довольно твердо и заплакал.
Лиза и жила постоянно с этими средствами с той самой поры, как старуха Абрамовна, схоронив
старика Бахарева, отыскала ее
в Петербурге.
—
В сей момент, пан ротмистр, — отвечал
старик, соскочив с лошади и кидая поводья рыжему повстанцу.
Старик слегка постучал
в стекло: ответа не было; он постучал еще и еще раз, из хаты не было ни звука, ни оклика; даже стоны стихли.
Старик сбросил чемарку и ловко заработал руками, взбираясь на заборчик. На дворе залаяла собачонка и, выскочив
в подворотню наружу, села против ворот и жалостно взвыла.
Старик, взобравшийся
в эту минуту под самый гребень застрехи, с ожесточением плюнул на выскочившего пса, послал ему сто тысяч дьяволов и одним прыжком очутился внутри стражникова дворика.