Диверсия
Окружающие всегда удивлялись тому, какие мы с сестренкой разные. «Надо же, — говорили они, — девочки из одной семьи, но так не похожи!». Гнусные инсинуации. Одинаковы мы с Наташкой почти во всем, кроме двух пунктов, — это любовь к точным наукам и нелюбовь к животным.
Аттестаты наши никто не сравнивал и сравнивать не будет, а то, что у нее дом вечно полон разной твари, меня тоже мало интересует. То Наташка приволочет помойную кошку, которая объедает кактусы, то заведет канареек, которые в полете гадят гостям на головы, но это ее личное дело, поскольку она живет отдельно от нас.
Нежность к домашним тварям моя сестрица привила и своей дочери, так же, как я в своей подобное чувство пресекала. Сходим в зоопарк, сделает она там «козу» бегемоту или волку, состроит рожу обезьянам, — и хорош, вполне достаточно, на мой взгляд.
Но тут приходит моя племянница десяти лет от роду и манит меня пальчиком, — дескать, иди сюда.
— Исечка, — шепчет она умоляюще, — возьми его себе! — И растопыривает перед моим носом ладошку, на которой торжественно восседает толстый хомяк палевого цвета.
— Нет, — говорю я, — мы же в конце недели на Кавказ уезжаем.
И я не вру. Впервые собрались в отпуск вместе с ребенком. Что ж, я этого грызуна делегирую маме с папой? Племяшку, правда, жалко, уж больно у нее горестный вид.
— А зачем ты его мне отдаешь? — проявляю я бдительность.
— У нас его кошка может съесть.
— Очередная кошка?
Она грустно кивает кудрявой головой.
— Знаешь, давай приноси этого зверя, когда мы вернемся.
Племянница осталась довольна моим опрометчивым, как впоследствии выяснилось, обещанием, а я и вовсе про это забыла. Месяц мы загорали и купались в поселке Бетта неподалеку от Геленджика, и я была приблизительно счастлива, чего не скажешь о муже. Ему приходилось бегать за дочкой, чтобы она поела, не сгорела на солнце или не утонула, а еще и отлавливать по всему побережью, когда ей приходила охота ловить крабов или ехать в Геленджик с посторонними людьми. Дома такими вещами ему заниматься как-то не приходилось.
Когда мы вернулись в Ленинград, золотой ребенок моей сестры уже поджидал нас в компании хомячка.
— Исечка, ты хотела его забрать…
— Не то чтобы я хотела, — честно призналась я, — просто ты боялась, что его кошка съест. Не съела ведь?
— Тут другое произошло.
— Что именно? Кошка подавилась или побрезговала? Или хомяк теперь на кошку покушается?
Она помотала головой.
— Да нет, в твое отсутствие хомяк родил шестерых хомячат.
Я чуть не спросила, от кого, но вовремя вспомнила, что беседую с ребенком, поэтому поинтересовалась, где сейчас весь этот выводок находится.
— Он их съел.
— Ну, во-первых, твой хомяк не «он», а «она», коли уж детей рожает. А во-вторых… Как это съела?!
— У них бывает, — сказала умудренная жизнью племяшка.
Я ничего из этой душераздирающей истории про каннибализм не поняла, кроме одного: обещала — держи слово. Приняла клетку, выслушала инструктаж и стала придумывать имя этой подлой, но красивой твари. Назвала ее Магдой в честь Магды Геббельс и пошла демонстрировать «прибыток в семье» своим домашним. Дочка тут же обрадовалась и заюлила, папа с мужем брезгливо пожали плечами, а мама твердо выразила свою позицию:
— Жить с детоубийцей в одном доме я не буду. Неси, куда хочешь.
Я подумала и на следующее утро отнесла хомяка в детский садик, который посещала моя дочь. Через неделю воспитательница, выдавая мне ребенка, вынесла и клетку.
— Заберите Христа ради, он мне всех детей перекусал!
Пришлось уступить, хотя я еще что-то там лепетала, типа «не подпускали бы», «за детьми следить надо» и пр.
Домой шли вместе еще с одной мамашкой и ее девочкой. По дороге они стали упрашивать меня, чтобы Магда пожила у них пару дней. Вот она, удача! И заодно притча, как надо делать добро ближнему.
Когда через полтора месяца у меня валялись в ногах, только бы я забрала зверушку обратно, я с удивлением поинтересовалась, что такое могло произойти, что хомяк им не сгодился. Оказалось, что животное подгрызло прутья клетки и убежало. Ловили его более суток всей семьей. Больше всех, я так понимаю, была «рада» бывшая свекровь, которая жила с ними в одной квартире. Отловили, поместили в трехлитровую банку вместе с камнями (аксессуар, видимо, у хомяков такой), которые оставались в изодранной клетке. После этого спать в доме уже не мог никто. Фомка, так теперь звали эту тварь, с грохотом перебирал свои булыжники и с жуткой регулярностью раскачивал стеклянное жилище, после чего банка падала и катилась по коридору.
Я проявила сострадание, выразила соболезнования и не заходя домой отправилась к друзьям. Плюсы в моем решении были явные: у них ребенок на год старше моей дочери — это раз, у ребенка скоро день рождения — это два, животных они обожают — три, о подлости и развратности хомяка ничего не знают — это четыре.
Был час пик, и мне еле-еле удалось зацепиться за подножку автобуса. Вишу я почти в воздухе, держаться не за что. Банка с хомяком, по закону подлости, переворачивается, и я с ужасом вижу, что эта мохнатая подлюка сидит на плече у впереди висящего, как и я, мужика и даже, кажется, ухмыляется. Я так аккуратненька его пальчиком поманила — «Фомка!». Он мой голос, как заслышал, так и помчался удирать по спинам пассажиров. Люди визжат — «Мыши! Мыши!», — толпа взрывается, но все-таки пытается выяснить, откуда в автобусе № 22 грызуны. Я молчу и только прикидываю, то ли меня сейчас столкнут на ходу, то ли линчуют как распространителя заразы. Уж не знаю, что лучше.
Через две остановки выяснили, откуда тварь и кому она принадлежит. Я даже не поверила, когда меня усадили и банку с хомяком заботливо вручили. Правда, не взирая на час пик в радиусе метра от меня не было ни одного человека.
Друзья подарку обрадовались, а ребенок так просто зашелся от восторга. Два месяца хомяк жил у них в серванте, где на свободной полке ему соорудили подобие джунглей, висел на лианах, качался на качелях, объедал экзотические цветы… Пока его не сожрал сиамский кот Тау.
