Глава 16
— Можно? — Лада робко постучала в комнату сестры, держа в одной руке широкую керамическую кружку, над которой стояло облако ароматного пара.
Никто не отозвался. Лада тихонько толкнула дверь и проскользнула в комнату.
Лида сидела на полу, поджав под себя ноги. Перед ней стоял широкий табурет, по застеленной бумагой поверхности которого она методично раскатывала глину, покачиваясь в такт каждому своему движению, словно маятник. На полу возле Лидиных ног в несколько рядов громоздились коробки с разноцветными брикетами глины, инструментами и фурнитурой. Куски глины валялись повсюду: на паркете, окружая Лиду разноцветными флуоресцентными звёздами, лепестками, а то и просто чем-то бесформенным, на стуле и даже на её кровати.
Помимо этого буквально по всей комнате были разбросаны уже вылепленные изящные пушистые цветы и нежные бутоны. Они валялись везде: вокруг Лиды в хаотичном чередовании с кусками пластики, на кровати и под ней, выстраивались рядами на подоконнике между горшками с комнатными розами и на шкафу.
Для человека, обычно следящего за своей внешностью, одевавшегося скромно, но со вкусом и отличавшегося чуть ли не маниакальной аккуратностью во всех её проявлениях, Лида выглядела ужасно. Кожа на её лице побледнела, щёки покрылись нездоровыми пятнами, как будто она всё время плакала, глаза заплыли и покраснели. Длинные каштановые волосы, обычно заплетённые в тугую косу, свалялись так, что на голове смело можно было устраивать воронье гнездо.
— С каких это пор ты спрашиваешь разрешения, а не врываешься в комнату свалившимся с неба метеоритом? — процедила Лида с какой-то совершенно не свойственной ей злостью.
— Прости, — Лада посмотрела на сестру с сочувствием. — Я подумала, может, ты спишь, и не хотела тебя… потревожить.
Под уставшими, с лопнувшими капиллярами глазами Лиды залегли тёмные тени, поэтому Лада, намеревавшаяся сказать «не хотела тебя разбудить», осеклась и выразилась иначе, усомнившись, что сестра за несколько дней прилегла хоть на минуту. Об этом красноречиво свидетельствовала Лидина кровать, сплошь заваленная вылепленными цветами и ошмётками полимерной глины. Впрочем, вполне вероятно, что Лида иногда «вырубалась» прямо здесь, за этим импровизированным столиком, потому что столько суток не спать просто невозможно. Но даже если она на какое-то время и «отключалась», то всё равно, как только продирала глаза, продолжала упрямо лепить из глины однообразные цветы и бутоны.
— Чего ты от меня хочешь? — спросила Лида выцветшим, охрипшим и безмерно уставшим голосом.
Лада присела возле сестры, одной рукой обняла её за подрагивающие худенькие плечи, а другой протянула ей дымящуюся кружку:
— Вот возьми. — Голос Лады был тихим и серьёзным. — Это чай с ромашкой. Заварила специально для тебя.
Лида машинально приняла кружку из её рук и отпила солидный глоток. Лада не предупредила её, что вода только что вскипела, и теперь с ужасом ожидала, что сестра заорёт от боли и опрокинет весь кипяток на себя. Но та даже не поморщилась — просто небрежно поставила кружку на табуретку и устремила на Ладу остекленевший взгляд.
— Всё ещё лепишь свои пионы? — спросила Лада, с тревогой разглядывая горы громоздившихся повсюду глиняных цветов и бутонов.
— Конечно, — монотонно ответила Лида. — Я делаю их для Стаса. Для нашей с ним будущей свадьбы. Надеюсь, они ему понравятся.
Лада робко погладила сестру по спине. Она как никто другой чувствовала, что происходит с Лидой. Стаса похоронили пять дней назад. Увечья, полученные им в аварии, оказались настолько тяжёлыми, что хоронить его пришлось в закрытом гробу. Проститься с ним пришли многие его друзья и приятели по лётному училищу, а также представители командного состава, чтобы воздать погибшему боевому товарищу полагавшиеся в подобных случаях почести, но лишь для нескольких самых родных и близких людей случившееся стало настоящей трагедией. Марина Сергеевна потеряла сознание как раз в тот момент, когда гроб с телом её сына опускали в могилу. А Лида в страшном истерическом припадке прыгнула прямо в разверстую яму и орала до хрипоты, прося зарыть её вместе со Стасом. Валерий, Вячеслав, Людмила и Лада крепились как могли, — лишь для того, чтобы было кому поддержать двух безутешных женщин, одна из которых потеряла сына, другая — любимого человека.
И теперь сестра, очевидно, переживала первую из пяти стадий потери близкого человека — стадию шока и отрицания1. Нельзя было сказать ей, что Стаса больше нет. Нельзя было даже намекнуть ей на это — Лида просто игнорировала такую информацию, она её не воспринимала.
Когда они с сестрой проходили эту тему в институте в разделе психологии личности, Лада на всю жизнь запомнила приведённый учителем страшный пример. Им рассказали о матери умершей при родах молодой женщины, чьего ребёнка также не удалось спасти. Лишившись и дочери, и внука, рождения которого она с нетерпением ждала, пожилая женщина стала гулять по улице с пустой коляской. Подумав, что она «сошла с ума», наблюдавшие за ней соседи подходили и просили показать ребёнка, но она не хотела показывать. Такое поведение преподаватель на лекции объяснял тем, что горюющая мать и одновременно несостоявшаяся бабушка на первых порах, вероятно, была не в состоянии встретиться в полном объёме с реальностью, разрушившей все её надежды, и пыталась смягчить удар тем, что иллюзорно проживала желаемый, но несбывшийся вариант развития событий. По прошествии некоторого времени женщина перестала появляться на улице с коляской.
Теперь нечто подобное, очевидно, происходило и с Лидой. Она пока была просто не в состоянии принять смерть любимого человека и отпустить его.
Лада снова сочувственно посмотрела на сестру и тихо предложила:
— Давай поставим что-нибудь из Моцарта.
— Зачем? — Лида в упор поглядела на Ладу; взор её был по-прежнему остекленевшим и безразличным ко всему на свете, но в нём отразился намёк на удивление. — Ты же его на дух не переносишь.
— А вот и неправда! — отозвалась Лада. — Мне очень даже нравится его музыка. Просто я хотела позлить тебя, потому что ты уж слишком фанатично увлекаешься произведениями этого композитора, вот и говорила, что не люблю его. Но сегодня у меня как раз такое настроение, что я с удовольствием послушаю его музыку. Вместе с тобой, конечно, если ты не против.
Лида ничего не ответила, и Лада, посчитав это хорошим знаком, неторопливо поднялась, подошла к стоящему в специальном отсеке немецкого шкафа музыкальному центру и стала перебирать компакт-диски сестры. Наконец она выбрала один и с нарочитой торжественностью объявила:
— Вот. Вольфганг Амадей Моцарт. Ария Дон Жуана с шампанским из оперы Don Giovanni. Исполняет Георг Отс.
Лада неспроста сделала такой выбор: Георг Отс, в своё время сыгравший несравненного Мистера Икс в одноименной кинокартине Юзефа Хмельницкого, был второй слабостью Лиды после Моцарта или вернее — третьей, если считать, что первой и самой главной слабостью сестры навсегда останется Стас.
Бравурная музыка смело и радостно ворвалась в комнату, и бархатистый баритон исполнителя, уверенно сметая на своём пути все преграды, проникал прямо в сердца разомлевших девушек. Лицо Лиды, всё последнее время остававшееся суровым и безучастным ко всему на свете, впервые за эти пропитавшиеся невыносимой болью дни волшебнейшим образом преобразилось и озарилось непостижимым внутренним светом.
— Замечательная музыка, — тихо сказала она. — Стас тоже её любит. Она вдохновляет его… перед полётами.
Когда музыка стихла, Лада снова подошла к музыкальному центру, вытащила компакт-диск и убрала его на место. Кинув случайный взгляд на подоконник, она обнаружила, что две некогда роскошные комнатные розы, неизменные любимицы Лиды — алая и белая, — в иное время дававшие на каждом побеге по десятку бутонов и одновременно по три-четыре цветка на кусте, сейчас зачахли и уныло опустили побуревшие листочки.
Лада молча направилась к подоконнику и взяла в руки большую пластиковую лейку, намереваясь поменять застоявшуюся воду и полить цветы.
Лида словно в тумане проследила взглядом за её действиями и тяжело встала. Её повело в сторону, но она сумела удержаться на ногах и, неуверенно ступая, направилась к сестре, перехватила лейку, недовольно буркнув:
— Дай сюда. Я сама их полью. Не инвалид.
С этими словами она, слегка покачиваясь, направилась на кухню заменить в лейке воду. Спустя какое-то время Лида вернулась и обнаружила, что Лада сидит на полу по-турецки и, открыв свою косметичку, красит тушью ресницы.
— Ты чего? — спросила Лида, мимоходом бросив на сестру и тут же отведя в сторону отрешённый взгляд. — На свидание собралась?
Лада отвела от глаза руку, держащую щёточку с тушью, и повернулась к сестре:
— Лид, — тихо сказала она. — Владу сегодня снимут с глаз хирургические пластыри. Я собираюсь навестить его. Хочешь пойти со мной?
— Ты о чём? — Лида заморгала, непонимающе уставившись на неё. — Разумеется, я не пойду. Я его ненавижу! — Лида цедила слова сквозь зубы, непроизвольно сжав руки в кулаки.
— За что, интересно? — спросила Лада, вернувшись к наведению марафета.
— А то ты не понимаешь! — взъярилась Лида. — Это он виноват. Из-за него… погиб Стас.
Она осеклась. Было видно, каких невероятных усилий над собой ей стоило это выговорить.
— Это не так, — возразила Лада, придирчиво оглядев в зеркальце, вделанном с внутренней стороны косметички, результат своих трудов.
— Машина была с правосторонним управлением, — Лида будто бы отмеряла и безжалостно вдалбливала молотком каждое слово. — Фура ехала по встречной полосе. Стас сидел с другой стороны. Этого мало?
Лада как будто не слушала сестру — она как ни в чём не бывало перевела щёточку к другому глазу и стала основательно водить ею по ресницам. Снова посмотревшись в зеркальце и, очевидно, удовлетворившись результатом, она закрыла тушь, кинула её в косметичку и вновь взглянула на Лиду.
— Ты неправа, — сказала она совершенно спокойным голосом. — И ты это знаешь.
— В чём, интересно, я неправа? — Лида не унималась. — В том, что Стас отдал свою жизнь для того, чтобы защитить своего драгоценного братца?
— Нет, — терпеливо, словно малолетнему ребёнку, объясняла Лада. — В том, что Влад виноват. Он этого не хотел.
Она встала, перехватила лейку у оторопевшей сестры и сама полила цветы.
— Аллу и Беллу поливаю и подкармливаю только я, — машинально проговорила Лида.
— Алла и Белла устали ждать, когда ты обратишь на них внимание, — парировала Лада.
Закончив поливать цветы, Лада поставила лейку на прежнее место и повернулась к сестре:
— Владу сейчас очень плохо, — сказала она. — Во много раз хуже, чем нам с тобой.
— Говори за себя, — процедила Лида. — Ты понятия не имеешь о том, что чувствую я.
— Ошибаешься, — ответила Лада. — Я вполне способна это понять.
— Тогда почему ты так его защищаешь?
— Потому, что его вины в этом нет. Он виноват не больше, чем мы с тобой.
— То есть? — Лида смотрела на Ладу с открытой враждой — почти с ненавистью.
— Это был не его выбор. Стас сам так решил. Не сомневаюсь, что он поступил бы так же, если бы на месте Влада сидела ты.
— Но там сидел именно он. Бесценный братик Стаса.
— Не язви. Это всего лишь случай. Стас точно так же мог погибнуть и при любых других обстоятельствах. У него было опасное для жизни занятие, сопряжённое со всякого рода рисками. И потом ответь: тебе было бы легче, если бы на месте Влада оказалась ты либо я, либо кто-то другой?
Лида молчала, потупив взор.
— Так ты пойдёшь со мной? — Лада смотрела на сестру каким-то особым взглядом. Это был не просто вопрос или просьба — глаза Лады умоляли Лиду согласиться.
— Я же сказала, что нет! — Лида была крайне раздражена. — Пусть ты и не считаешь его виноватым, я думаю иначе. И ничто меня в этом не переубедит.
— Жаль, — тихо ответила Лада. — Ты даже представить себе не можешь, что происходит сейчас с Владом. Если кто и способен совершить чудо и вытащить его из этого по-настоящему страшного состояния, то только ты.
Она снова умоляюще взглянула на сестру, но та была непреклонна.
— Хотя… погоди-ка, — Лада направилась к рабочему столу, взяла коричневый фломастер, снова открыла косметичку и достала оттуда маскирующий карандаш и пудреницу. Она села за стол, установила косметичку так, чтобы было удобно смотреться в зеркальце, взяла в руку фломастер и стала сосредоточенно рисовать что-то на левой щеке.
— Что это ты делаешь? — спросила Лида.
— А ты не видишь? Пытаюсь нарисовать родинку. Как у тебя.
— Ты что… Собираешься выдать себя за меня? — ошеломлённо спросила Лида.
— А что мне ещё остаётся, раз ты не хочешь к нему идти?
— И поэтому ты решила действовать обманом, — заключила Лида. — А ты не думаешь, что он всё поймёт? Он, кажется, парень неглупый. Вполне может тебя раскусить.
Лада закончила рисовать родинку, взяла со стола приготовленный заранее маскирующий карандаш и стала закрашивать свою собственную родинку на правой щеке. Затем слегка запудрила место, где работал маскирующий карандаш, и снова придирчиво посмотрела в зеркальце:
— Ну вот. Теперь уже на что-то похоже. Надеюсь, Влад ничего не заметит. Впрочем, — произнесла она с печальным вздохом, — не факт, что он вообще меня увидит. Не говоря уже о том, чтобы разглядеть детали моего лица.
Лада на всякий случай очертила чёрным грифелем края верхнего и нижнего века, нарисовала во внешних уголках между ними «стрелки», щедро нанесла на веки зелёные тени под цвет своих глаз, покрасила губы яркой рубиновой помадой с перламутровым блеском, тщательно обвела их контурным карандашом и посмотрела на Лиду пристально и серьёзно:
— Ты ведь меня не выдашь, сестрёнка? Очень тебя прошу!
— Да ладно уж, — наблюдая за стараниями сестры, Лида смягчилась. — Когда это я была предательницей?
— Спасибо, — искренне поблагодарила Лада, подошла к сестре и чмокнула её в щёку. Затем опустилась подле неё на пол, сложила ноги по-турецки и, несколько поколебавшись, тихо произнесла:
— Лид?
— У, — безучастно промычала та.
— Давно хочу тебя спросить. Ты извини, — поспешила добавить Лада, и её щёки зарделись от смущения. — Если мой вопрос покажется тебе некорректным, можешь не отвечать.
— Не юли, — Лида начинала терять терпение, — спрашивай уже.
— У тебя что-нибудь было… со Стасом?
Румянец на щеках Лады стал ещё заметнее, и она поспешила отвернуться, чтобы скрыть смущение.
Лида быстро передвинулась со своего места и в упор взглянула на сестру, продолжая таким образом смотреть на неё до тех пор, пока та не осмелилась поднять на неё взгляд.
— Зачем тебе это? — коротко спросила Лида.
— Ну, просто, — замялась Лада, — мне интересно, вот и всё. Ты же знаешь, что у меня никогда ни с кем ничего не было. И у меня нет от тебя секретов. Если бы это произошло со мной, я бы с тобой поделилась.
— Ясно. Но пойми: я не хочу говорить об этом. Не сейчас, по крайней мере.
— Ну хорошо. Прости. — Лада разочарованно вздохнула, поняв, что даже если сестра что-то скрывает, этой тайны из неё не вытащишь никакими клещами. — Просто мне очень хотелось бы узнать, как это может быть… с Владом.
Лида от неожиданности всплеснула руками:
— Что? Ты вообще о чём? — она растерянно заморгала.
— Лид. — Лада мечтательно подняла голову и устремила взгляд к потолку. Пушистые накрашенные ресницы распахнулись и застыли; зелёные миндалевидные глаза светились в их мягком обрамлении, словно две яркие флуоресцентные звезды. — Мне нравится Влад. Очень нравится.
— С ума сошла! — поражённо выдохнула Лида. — Надеюсь, ты шутишь.
— Понимай как хочешь. — Лада опустила голову. В том состоянии, в каком она находилась минуту назад, она казалась слишком прекрасной, но основная прелесть этого состояния была как раз в том, что удержать его надолго было невозможно.
— Но он же совсем ещё мальчик! — не удержалась Лида. — Ему нет и восемнадцати!
— Да, я и забыла, что я для него старуха, — огрызнулась Лада. — Спасибо, что напомнила.
— Прости, — Лида робко положила руку на хрупкое, выглядывавшее из-под узкой бретельки чёрного сарафана плечо сестры. — Я не хотела тебя задеть.
— Три с половиной года — не такая уж большая разница, — сказала Лада, словно убеждая саму себя. — Если людям хорошо и комфортно друг с другом.
— Да это вообще не разница. При условии, правда, что старшим является парень. — Лида растерялась. Такого признания сестры она явно не ожидала.
— Ну, если уж на то пошло, Стас тоже был моложе тебя, — Лада примирительно поглядела на сестру. — На целых четыре часа.
— Да. — Лицо Лиды стремительно помрачнело. — Раньше я любила наш общий день рождения. Теперь, наверное, буду его ненавидеть.
— В этот день родилась ещё и я, — напомнила Лада. — И я тебе запрещаю ненавидеть мой день рождения. Это понятно?
Она говорила серьёзным тоном, но уголки губ предательски загибались кверху, норовя расплыться в очаровательнейшей улыбке.
— Выходит, что мы с тобой обе немножечко старше наших мальчишек. — Лида обеими руками легонько обхватила голову младшей сестрёнки и бережно прижала её к груди. — Так, — сказала она назидательным тоном, взглянув на старательно накрашенное лицо Лады. — Стирай-ка ты всю эту красоту!
— Что? — не поняла Лада.
— Тебе действительно нравится Влад? — задала встречный вопрос Лида.
— Лид, — взгляд Лады сделался необыкновенно серьёзным и осмысленным, — я собираюсь менять выбранную нами специальность. Хочу учиться на офтальмолога.
Услышав это, Лида даже присвистнула:
— И как, интересно, ты себе это представляешь?
По окончании девяти классов Лида и Лада пошли в школу-экстернат, где в течение трёх месяцев сдали выпускные экзамены за два года вперёд и получили аттестат о среднем общем образовании (это были годы, когда система ЕГЭ ещё только начинала вводиться в некоторых регионах и не являлась единственной формой выпускных экзаменов в школе и основной формой вступительных экзаменов в высшие учебные заведения). Теперь сёстры последний год доучивались в мединституте по госстандарту в рамках специальности «Лечебное дело» и усердно готовились к продолжению обучения в ординатуре на кафедре клинической иммунологии и аллергологии. Так решил их отец, который, будучи известным врачом-ревматологом, часто сталкивался с иммунологическими проблемами у своих пациентов и надеялся, что дочери, освоив эту специфическую область медицины, со временем станут его незаменимыми помощницами.
— У Влада серьёзные проблемы со зрением, — ответила Лада. — Он фактически потерял всё, что было ему дорого. Стас был для него не просто братом — он был его лучшим другом, советчиком, во многих вопросах чуть ли не заменял ему отца. Для Влада эта потеря невосполнима. Не уверена, что он вообще сумеет её пережить. А теперь он может лишиться ещё и своей профессии, а также своей главной мечты — стать пилотом. Я очень хочу помочь ему, понимаешь? — Она смотрела на сестру с каким-то несвойственным ей упорством, граничащим с безумием. — Хочу сделать так, чтобы он не потерял своей основной опоры — веры в себя. Чтобы смог продолжать вести тот образ жизни, к которому он привык, и имел реальный шанс осуществить свою мечту. Самое большое моё желание заключено в том, чтобы когда-нибудь увидеть его за штурвалом самолёта, полным сил и надежд. А для этого необходимо сделать всё возможное и невозможное, чтобы сохранить ему зрение. Хотя бы в той мере, в какой это достижимо. И если я продолжу обучение на кафедре офтальмологии, то смогу реально ему в этом помочь. Понимаешь?
Лида кивнула, в её до того безучастных ко всему глазах засветилось нескрываемое уважение и сестринская гордость.
— Я тебя поняла, — тихо ответила она. — Не буду спрашивать, как ты всего этого добьёшься, но знай: я на твоей стороне. Чёрт! Как бы я хотела иметь хотя бы призрачную надежду сделать нечто похожее… для Стаса!
— Если ты вместе со мной каким-то образом поможешь Владу — считай, что ты сделала Стасу самый большой подарок. Ведь для него здоровье и благополучие младшего братишки было превыше всего на свете.
— Что ж, тогда первым моим советом тебе будет то, о чём я уже говорила, — Лида тихо вздохнула. — Марш в ванную смывать свою ужасную «боевую раскраску»!
Лада посмотрела на неё с недоумением, и Лида пояснила:
— У тебя серьёзное и глубокое чувство к Владу, верно? А раз так, нельзя начинать с обмана. Смой всё это безобразие и прежде всего — сотри фальшивую родинку. Если ты покажешься ему на глаза в таком виде, я перестану с тобой разговаривать.
— Жаль, — произнесла Лада огорчённо. — Влад так хочет видеть тебя… Именно тебя, а не меня, понимаешь? Уверена: это для него было бы лучшим лекарством.
— А ты добейся того, чтобы он хотел видеть не меня, а тебя и только тебя, — отозвалась Лида.
— К сожалению, пока это невозможно. — Лада обречённо вздохнула, но тут она поняла, что сестра смягчилась настолько, что уже не держит на Влада обиды (ну или почти не держит), и её лицо просияло: — Лид, а может, ты всё-таки зайдёшь к нему?
Она устремила на сестру робкий взор, в котором светилась немая мольба.
— Ну хорошо, — наконец сдалась Лида. — Но только не сейчас. Как-нибудь в другой раз. Когда… буду к этому готова… Ладно, беги умываться. Я подожду тебя здесь, и, если захочешь, помогу тебе заново сделать макияж, чтобы он был лёгким и культурным, а не смотрелся крикливым убожеством. Запомни: если ты хочешь завоевать расположение парня, если хочешь понравиться ему по-настоящему, без дураков, то даже не думай выдавать себя за другую. Но раз уж ты намеревалась это сделать, то знай, что я бы ни в жизнь так не накрасилась. Так что давай-ка ты не будешь меня позорить — никогда и ни перед кем. Договорились?
— Ага, я сейчас! — быстро проговорила Лада, очевидно, пропустив мимо ушей последние назидания сестры. На её лице появилась милая, застенчивая улыбка, природное очарование которой на данный момент безжалостно перечёркивал вычурный макияж.
— Маленькая ты у меня ещё, — вздохнула Лида, глядя, как босые пятки сестры засверкали по полу по направлению к двери. — И как, интересно, ты намерена осуществить свою по-настоящему взрослую и поистине грандиозную задумку?
Она перевела взгляд на свою новую двуспальную кровать, купленную специально ко дню свадьбы, по пушистому покрывалу которой были рассыпаны бесчисленные глиняные пионы, и тихо, но твёрдо добавила:
— Ну ничего. Я тебе помогу. Хотя бы ради светлой памяти Стаса. Не сомневаюсь: он бы нас с тобой одобрил и безоговорочно поддержал. В конце концов, ведь речь идёт о его братишке, а для Стаса всё, что касается Влада, — это святое.
Она снова тяжело вздохнула и мысленно заключила:
«Эх, и везёт же тебе, сестрёнка! У тебя всё только начинается. Какое же это замечательное время, когда можно биться за своё счастье, вгрызаться в него всеми зубами, впиваться всеми ногтями и вытаскивать у судьбы. А вот к моему счастью обратной дороги уже не будет».
Лида села на пол и, пока Лада не вернулась из ванной, воспользовалась этой благостной передышкой, чтобы беззвучно, но от души поплакать.
