Глава восьмая
Альберт Кузьмич выскочил из-под стола и одним прыжком оказался около собачки. Надя медленно пошла вперед. Псинка перестала есть, вжалась в пол и замерла. Британец приблизился к бедняжке, обнюхал ее, громко запел, потерся головой о спину нового члена семьи, потом громко произнес:
— Мяу!
Мози и Роки подбежали к миске. Первый засунул в нее мордочку и тут же получил от кота оплеуху. Роки, который определенно собирался отпихнуть брата от вкусной еды, замер на месте. Но резкая смена поведения не уберегла и его от подзатыльника. Альберт Кузьмич — адепт карательной педагогики, он считает, что наказывать бульдожек следует до преступления, а не после. И круговую поруку никто не отменял. Мози решил слопать еду пока безымянной собачки? Ну и получил по заслугам. Роки не начал жрать чужое угощение? Но он, конечно же, хотел полакомиться, поэтому и ему прилетело по полной программе.
— Мяу, — повторил Альберт Кузьмич.
На сей раз речь его звучала ласково. Собачка осторожно приподняла голову. Кот легонечко постучал лапкой по ее макушке и пропел:
— Мр-рпр-р!
Найденыш вернулся к миске и продолжил трапезу. Британец сел около него и воткнул взгляд в бульдожек. Те опустили головы.
Если озвучить эту сцену, то сейчас мы стали свидетелями интересной беседы. Сначала Альберт Кузьмич сообщил кабачкам, что отнимать еду у голодного ребенка — отвратительная забава. Потом он обратился к испуганному щенку:
— Ешь, дорогая, никому не дам тебя в обиду. — И вновь сообщил бульдожкам: — Кто ее тронет, будет иметь дело со мной. Поняли, парни?
— А мы что? Мы ничего, — ответили братья-разбойники, — нам она тоже нравится, давно хотели завести сестру. И вообще, ты нас не так понял. Собирались попробовать малую толику паштета, дабы убедиться, что он свежий.
Рина и Надя одновременно выдохнули.
Собачка опустошила миску и подошла к Альберту. Кот лег на пол, и малышка устроилась около него.
— Надо позвать Людмилу Юрьевну, — спохватилась Ирина Леонидовна, — пусть посмотрит на девочку.
— Она придет через полчаса, — ответила Надя. — Я сразу написала доктору. Как назовем дочь полка?
— Надо подумать, — отозвался Иван Никифорович.
Рина села в кресло и ахнула:
— Никита, ты что ешь?
— Паштетик, — ответил родственник. — Очень вкусный. Прямо такой, как я люблю. Жаль, банка оказалась неполной. У вас такой еще есть?
Иван посмотрел на емкость и кашлянул. Ирина Леонидовна заморгала, Надежда Михайловна захихикала, а я изумилась.
— Вы слопали собачьи консервы?!
— Собачатина? Хм! Ранее никогда ее не пробовал, — отметил родственник Рины. — Однако у народов Востока губа не дура. Говорят, они там все псов едят. Вкусно очень!
Меня охватили разом два плохо сочетаемых желания: расхохотаться во все горло и треснуть обжору чем-нибудь потяжелее. Чтобы не осуществить ни то, ни другое, я живо выбежала в холл.
За спиной послышались шаги, раздался голос мужа:
— В далеком прошлом, когда никто в СССР не подозревал, что для животных делают консервы и разные лакомства, я, маленький Ваня, съел у нашего пса Дика из миски гречневую кашу с мясом. Собакен впал в полнейшее негодование, начал выть, лаять. Прибежала мама. Она оттянула меня от вкусной еды и с чувством сказала: «Если станешь отнимать у Дика завтрак, то у тебя скоро вырастет хвост, а тело покроется шерстью». С тех пор я начал обходить «стол» домашнего любимца по широкой дуге. Самое интересное, что я до сих пор так себя веду, когда вижу кабачков за трапезой.
— Никита! — послышался из столовой голос Рины. — Дорогой мой! Собакам — собачье. Человекам — человечье. Если начнешь употреблять харчи для животных, обрастешь шерстью и обзаведешься хвостом!
— О! — прошептал супруг. — Вот он, сильный, прямо убивающий аргумент.
— Тетя, — засмеялся родственник, — я не дурачок, чтобы поверить в свое превращение в собаку. Паштет очень мне понравился, а твоя запеканка несъедобна.
— Не сработал убивающий аргумент, — хихикнула я.
— Моя запеканка несъедобна? — расстроенно переспросила Рина. — Но все ее хвалят!
— Нельзя быть такой наивной, — укорил Ирину Леонидовну обжора. — Кто это «все»? Назови имена.
— Ваня, Танюша, Надя, — начала перечислять моя свекровь, — еще подруги…
— Ясно, — перебил женщину толстяк. — Все, кого ты упомянула, — члены семьи и близкие к ней люди. Они врут тебе, стесняются сказать: «Ну и дрянь ты сготовила». А я честный человек, никогда не лукавлю! Вот, слушай цитату из великой книги. Автор — Саид Иванович Батерфляй-Розенкранц.
Я удивилась. Батерфляй? Ранее толстяк упоминал только фамилию Розенкранц.
— «Ешь все, на что упадет глаз твой, — загундосил Попов. — Нет вредной еды, есть гадкие языки и черная зависть. Любая диета — смерть. Тело само знает, что и сколько ему надо». Вот так говорил великий ворон Гу-Ку!
Я снова удивилась. Ворон Гу-Ку? А куда подевался Великий дракон, имя которого выветрилось из моей памяти?
Рина ничего не ответила, а меня с запозданием охватило негодование. Честный человек? Да Никита просто хам, который сейчас обидел Ирину Леонидовну. И кто ему разрешил выступать от лица всех? Я с большим аппетитом ем запеканку! Хорошо, что Иван Никифорович уже успел уйти в спальню и не слышал разговор. В противном случае Никита мог оказаться на улице прямо в том, в чем есть — в старом тренировочном костюме и тапках.
Иван Никифорович безукоризненно владеет собой, он даже бровью не поведет, если кто-то нахамит ему лично. Но однажды некая тетенька решила вылить ушат помоев на меня. Иван Никифорович, сохраняя спокойно-вежливое выражение лица, вмиг вытолкнул бабу из своего кабинета и велел помощнику:
— Выгони ее вон и вели ресепшену никогда больше данную особу сюда не впускать.
Секретарь убежал, но вскоре вернулся.
— Она забыла сумку.
Мой супруг молча взял ридикюль, вышвырнул его в окно и не дрогнувшим голосом произнес:
— Скажи ей, что ее кошелка уже на улице.
Из столовой вышла Надя.
— Слышала?
Я кивнула.
— Дерьмюк, — коротко охарактеризовала гостя Бровкина. — И подлюк.
Надежда — мастер изобретать новые слова, но вдохновение нападает на нее исключительно в моменты нервного возбуждения.
— Согласна, — снова кивнула я, — дерьмюк и подлюк.
У Бровкиной засверкали глаза.
— Отомщу ему!
— Накапаешь в еду обжоре слабительное? — предположила я.
— Детская забава, — отмахнулась Надя, — подумаешь, посидит полдня в сортире.
Вскинув голову, Бровкина прошагала в свою спальню. За ней вперевалочку отправился Альберт Кузьмич.
