Глава 7
Шесть лет назад
Лайма
Я открыла глаза. Белая стена, белый больничный потолок с длинной лампой посередине. Она была выключена. Я вновь закрыла глаза. Тянуло в сон. Хотелось верить, что это от лекарств. Врачи здесь не жалели успокоительных, как их и просила моя мама. Думала, я не слышу.
Впрочем, у меня не было никакого желания с ней спорить. В памяти, в ощущениях еще осталось это ужасное чувство: ты хочешь пошевелиться — и не можешь. Даже сквозь уютный покой обезболивающих ко мне пробирался леденящий страх. Вдруг я снова подвигаюсь, а мое тело не отзовется?
Врач, выбирая самые обтекаемые формы, дал понять, что ходить я, скорее всего, смогу. Мне повезло. Но вот бегать или танцевать…
— Нет, дома — пожалуйста! — улыбнулся он, решив, что этим сможет меня успокоить. — Но большой спорт придется оставить.
— Да какие идиоты танцуют дома?! — не выдержала я и хлопнула рукой по хлипкой больничной тумбочке возле кровати.
Даня, стоявший рядом, тут же взял мою руку в свою.
— Ваша нога функционирует, — устало принялся объяснять врач. — В целом — функционирует. Но нервная проводимость в ней нарушена безвозвратно. Ваш спинной мозг был поврежден вследствие перелома. Чудо, что вы вообще можете стоять на ногах, другие с такими повреждениями навсегда остаются в кресле…
— Зачем мне нужны эти ноги, если я не смогу танцевать, — проговорила я, стараясь не повышать голоса.
Даня приходил в ужас, когда я начинала крушить больничную палату. А это случалось почти каждый раз после посещения лечащего врача.
— Лайма, — говорил врач, глядя на меня, и я не могла понять, то ли мать его просила со мной поговорить, то ли ему самому нравилось включать психолога. — Вы уже взрослая девушка, вам восемнадцать. Вы должны понимать, что жизнь не может состоять из одних только танцев.
— А моя состоит! — крикнула я.
И тут же почувствовала на своем плече руку Дани. Я из последних сил сдержалась, чтобы не скинуть ее.
— У вас прекрасная любящая мать, надежный друг, — доктор решил зайти с другой стороны. — Нельзя же замыкаться на одном только спорте.
— Мы взяли золото на чемпионате России! Впереди мир. Нам нужно начинать тренировки.
— Ну какие тренировки? — едва не взвыл доктор. — Вам двигаться-то надо с осторожностью. Не хватало еще осложнений.
— Лайм, — Даня вступил так тактично и мягко, что даже на пике злости я не могла его как следует послать. — Давай еще немного подождем, а? Никуда мировое золото от нас не уйдет.
И мы принялись ждать.
День за днем я видела перед собой белую стену, переходящую в белый потолок с длинной лампой посередине. Я уже не могла на это смотреть.
Ни с того ни с сего на кровать ко мне что-то прыгнуло. Или упало.
Я пощупала рукой рядом с собой. Лайм.
В абсолютно пустой одноместной палате.
Я усмехнулась.
— Выходи, Штирлиц[2] цитрусовый.
Уже давно — с тех пор, как Даня стал подрабатывать и у него появились собственные деньги, — если у меня было плохое настроение, Даня приносил мне лаймы.
— Ну, ты же Лайма, — сказал он, впервые притащив его мне домой, когда пару лет назад из-за растяжения пришлось пропустить несколько тренировок. — И сейчас ты почти такая же зеленая.
Тогда это меня рассмешило, и Даня завел привычку время от времени подкидывать мне лаймы в сумку или оставлять в раздевалке.
Он вышел из-за двери палаты, улыбнулся, как всегда, очаровательно, прицелился и кинул еще один лайм на кровать.
— У тебя их что — ящик?
— Бери больше — дерево.
Даня подошел к моей кровати и сел прямо на нее. Нас уже не раз за это ругали медсестры, но Даня, при них извинившись и спрыгнув с койки, снова плюхался на нее, как только они уходили.
— Как себя чувствуешь? — спросил он.
— Ни живу, ни умираю, — ответила я.
Даня вздохнул.
— Ну, что не умираешь, это хорошо. Это пахнет надеждой.
— А что не живу?
— А это мы исправим. Нужно только вытащить тебя отсюда. Тут не круто.
— Вообще тухляк.
— Может, через окно? — спросил он, а я почему-то решила, что он шутит. — Тут же первый этаж.
Он подошел к окну.
— Вот черт! Кто-то свистнул ручку.
— Медсестра, — сказала я. — Два дня назад. Мне тогда увеличили дозу обезболивающего.
— М-да, — оценил ситуацию Даня. — Сколько они еще грозятся тебя здесь держать?
— Обещали уже завтра отправить домой, если ночью со мной ничего не случится.
Даня заметно расслабился.
— Ну, до завтра ты дотянешь.
Он вернулся на кровать, покопался в кармане, достал и протянул на ладони два деревянных значка с сочными лаймами: на них один лежит целый, жесткий, а другой — в разрезе, с прорисованной объемной бледно-зеленой мякотью.
— Это мне, — сказал Даня и забрал один значок, — а этот твой.
Он приколол значок себе на футболку и, заметив, что я ничего не делаю, забрал у меня второй и прикрепил на мою больничную пижаму.
— Ну круто же! — настаивал он.
— Круто, — отозвалась я, после таблеток еще не готовая в полной мере радоваться.
— Мы с тобой команда, — объяснил он. — А это наши талисманы. Понятно?
— Понятно.
Спустя несколько месяцев начались тренировки.
Тело, отвыкшее от нагрузок, долго сопротивлялось. Даня терпеливо помогал мне, поддерживал в обоих смыслах — говорил, что я сильная и справлюсь и, когда ногу все-таки клинило, старался не дать мне упасть на пол. Но я падала. Снова и снова. Иногда Даня просто не успевал меня поймать, а иногда я сама отталкивала его.
Мне хотелось танцевать как раньше. Даже лучше, чем раньше.
Но в большинстве случаев я не могла даже просто достоять танец до конца. Нога то и дело меня подводила.
Я последняя осознала, что придется бросать танцы. Сначала это поняли все вокруг. Потом тренер. Потом мама с Даней. И только потом я.
Но до этого момента он продолжал со мной тренироваться — сколько я хотела и могла — и отказывался искать новую партнершу. Тренер ничего нам не говорила, разрешала приходить в класс, заниматься с другими учениками или без них, даже сделала нам дубликат ключа на случай, если ее не будет в спортшколе.
И когда я упала в очередной раз, — Даня пытался меня поймать, но не успел, — что-то вдруг поменялось. Оборвалось внутри меня.
Мне надоело.
Я лежала на полу и думала о том, как притворялась последние месяцы. Постоянно, безостановочно притворялась. Что приду в норму, что смогу танцевать.
— Ушиблась? — спросил Даня, бросившись ко мне. — Сильно?
Я подняла на него глаза.
Я и раньше замечала, как он смотрел, когда тело переставало мне подчиняться. Он жалел меня, я видела. И боялся моих падений гораздо больше, чем я сама.
— Лайм, — позвал он и коснулся моего локтя. — Чем ударилась? Давай я за льдом схожу?
— Я сюда больше не приду, — сказала я.
Даня сразу все понял. Даже если бы я не произнесла и слова, он бы все равно догадался.
Ногу стало отпускать, и я перевернулась на спину, выдохнула и впервые за долгие-долгие месяцы почувствовала если не облегчение, то покой. Моя жизнь по-прежнему рушилась. Я по-прежнему теряла самое дорогое, любимое и необходимое.
Но вдруг я поняла, что уже этого лишилась. Этого уже нет. Последние месяцы были истерикой, отказом принимать новую реальность. А теперь наступил покой, густой и тягучий, как мед.
Даня все смотрел на меня, а потом сказал:
— Тогда я тоже больше не приду.
И улегся на пол рядом со мной.
Я усмехнулась и, несмотря на то что старалась говорить бодро, произнесла так, что сама еле расслышала:
— Нет, Дань. Теперь мы пойдем разными путями.
— Я не хочу разными. Да и какой смысл? Без тебя я бы видел золото на России только во сне. И то — в руках у соперников.
— Глупости, — ответила я.
Даня был не прав, но мне не хотелось с ним спорить, что-то доказывать. Хотелось лежать на полу в танцклассе и смотреть на криво побеленный потолок. В одном месте он пожелтел — весной протекла крыша. Пятно расползлось и так и осталось.
— Лайм, я серьезно, — сказал Даня. — Без тебя я танцевать не буду.
И тут я поняла, что он боится. Что последние месяцы моей истерики были месяцами и его истерики. Он, как и я, любил то, чем занимался. Как и я, боялся бросать и оплакивал победы, достигнутые в прошлом.
Разница в том, что он мог идти вперед, а я нет. Я падала на каждом пятом шаге.
Я приподнялась на локте, повернулась к нему и коснулась пальцем значка с лаймом, приколотого к его танцевальной рубашке, — он накалывал его ко всему, в чем ходил в танцкласс. Мой болтался на рюкзаке.
— Мы команда, забыл, что ли? — сказала я. — И поэтому я буду с тобой. Все твои выступления. В зале — в самом первом ряду.
