Революционный террор

Революционный террор — это политика устрашения, проводимая революционерами. Режим революционного террора может быть направлен как против конкретных лиц и социальных групп, оказавшихся политическими противниками революции, так и против мирного населения вообще. В зависимости от конкретного периода, революционный террор рассматривается либо как преступление относительно законного правительства, ныне правящего в стране; либо как государственная политика победившей контрэлиты, в ходе революционных событий утвердившейся у власти на какое-то время.

Часто сопровождается контр-революционным террором.

Источник: Википедия

Упоминания в литературе

1. Революционный и контрреволюционный террор. История революционных движений в России и в мире показывает, что в основе данных видов террора лежат классовые критерии. В период социалистического строительства в СССР революционный террор трактовался как необходимый, прогрессивный, вынужденный и гуманный, навязанный силами контрреволюции, не желающими без боя уступать свои позиции, и т. д. Контрреволюционный террор, соответственно, считался реакционным, кровавым, жестоким, бесчеловечным и т. д. Научно-объективный подход к трактовке данной проблемы подменялся примитивно-пропагандистским подходом: революционный террор априори получал индульгенцию, а контрреволюционный ставился вне закона. Исследователи данной проблемы в качестве классических иллюстраций диалектики и динамики революционного и контрреволюционного террора ссылаются на опыт Великой Французской революции (1789–1793 гг.) и Великой Октябрьской социалистической революции (1917 г.). Сходство двух рассматриваемых видов террора по характеру их осуществления, по степени экстремизма, ожесточенности и бесчеловечности является неоспоримым. Но существенной особенностью революционного террора как во Франции, так и в России стало то, что его инициаторы и организаторы (Робеспьер, Марат, Дантон, Сен-Жюст и др. – во Франции; Ленин, Троцкий, Дзержинский и др. – в России) апеллировали к самым зверским, диким и необузданным инстинктам толпы. Именно это обстоятельство определяет иррациональность и неоправданность никакими политическими спекуляциями, масштабность и ожесточенность этой разновидности террора. Чудовищный размах, изощренность и жестокость революционного террора в России не в последнюю очередь были обусловлены доктринальной установкой большевистских вождей революции на классовую нетерпимость, которая так же, как и гитлеровская нетерпимость, априори освящала и оправдывала любой произвол и жестокость.

С. У. Дикаев, Террор, терроризм и преступления террористического характера, 2006

«Революция 1789 года, – пишет Каутский, – сама устранила важнейшие причины, которые придали ей столь жестокий и насильственный характер, и подготовила более мягкие формы будущей революции» (стр. 97). Допустим, что это так, хотя для этого нужно позабыть июньские дни 1848 года[42] и ужасы подавления Коммуны.[43] Допустим, что Великая Революция XVIII столетия, мерами беспощадного террора уничтожившая господство абсолютизма, феодализма и клерикализма, действительно подготовила условия более мирного и мягкого разрешения социальных вопросов. Но если даже признать это чисто либеральное положение, то и тут наш обличитель окажется кругом неправ, ибо русская революция, завершившаяся диктатурой пролетариата, началась именно с той работы, которая во Франции совершена была в конце XVIII столетия. Наши предки в прошлые столетия не позаботились подготовить – путем революционного террора – демократические условия для смягчения нравов нашей революции. Этическому мандарину Каутскому следовало бы учесть это обстоятельство и обвинять наших предков, а не нас.

Лев Троцкий, Терроризм и коммунизм

Здесь «красный террор» пошел универсальной дорогой всех подобных революций, начиная с обострения якобинского террора в годы Французской революции после подавления первых же серьезных выступлений роялистов (тогдашних монархистов), жирондистов (схожих с нашими кадетами или меньшевиками), «бешеных» (аналогом наших эсеров). В истории тайного сыска в Российском государстве прецедентов такому «красному террору» ЧК не было до 1918 года, даже террор опричнины при Иване Грозном при некотором внешнем сходстве по многим показателям имеет другой характер. А вот в мировой истории именно «чрезвычайка» Конвента якобинцев Французской революции во главе с «якобинским Дзержинским» – Шарлем Ронселем является прямым предком нашей ЧК. Француз Ронсель в мировой истории является прародителем всех чекистов, хотя его имя на торжественных собраниях 20 декабря почему-то никогда не поминают. Даже термин «революционный террор» заимствован чекистами нашей революции у этой службы безопасности Конвента, как и многие его характерные приемы: расстрелы заложников по спискам без определения вины конкретного лица, утопленные на баржах с пробитым дном обреченные люди, показательные расправы со священниками и так далее. В ответ на многочисленные тогда аналогии работы его ЧК с якобинским террором в его разгар Ленину оставалось лишь явно растерянно парировать: «Верно, мы арестовываем, но ведь гильотинами головы не рубим и, надеюсь, не будем!» Даже в этом «надеюсь» сквозит некая растерянность и неуверенность в том, что до гильотины у них не дойдет. Их затем и не было, но были события страшнее любых гильотин, перед ними выходки опьяненных революцией парижских санкюлотов вскоре поблекнут.

Игорь Симбирцев, ВЧК в ленинской России. 1917–1922: В зареве революции, 2008