«Синтаксис русского предложения настолько отличается от нашего, что переводчику, для того чтобы его текст читался гладко, постоянно приходится прибегать к перефразированию».
Классические произведения живы до сих пор не художественностью и вымыслом, а правдивым изображением эпохи. Художественность, как и любовь, — приправа для основной идеи произведения.
Поэзия заключается не в ритмическом сочетании слов-погремушек, но в духе, который охватывает широкие горизонты и видит дальше и глубже, чем глаза человека.
Я считаю невозможным сочинять музыку, которая не прочувствована мною вполне; это кажется мне ложью, ибо ноты имеют такой же определённый смысл, как и слова — быть может, ещё более определённый.
Играй усердно фуги больших мастеров, особенно И. С. Баха. «Хорошо темперированный клавир» должен быть твоим хлебом насущным. Тогда ты безусловно станешь основательным музыкантом.
В связи с непониманием славянского текста не только Писаний, но и многих молитв в церкви можно наблюдать одно утешительное явление: непонятный текст часто как бы делается понятным через его церковный напев.
Найти хорошую мелодию и ваша композиция, какова бы она ни была, будет прекрасной и непременно понравится. Это душа музыки, это жизнь, это смысл, сущность композиции.
Разница между формальной логикой и логикой музыкальной заключается в том, что формальная логика представляет собой замкнутую структуру на уровне каждого высказывания, а музыка цельна в своей логичности.
Многогранность, неистощимость на выдумку, логичность и склонность к юмору, а также истинное мифотворчество превратили Роджера Желязны не просто в писателя-фантаста, а в Писателя с большой буквы.
Здесь подошли бы какие-нибудь похожие по звучанию глаголы, скажем, «обратись, распорядись»; или существительное иного строения: какой-нибудь «акростих»; или вообще применим ассонанс – слова, соприкасающиеся только звучанием гласных.
Сначала то были неясные, неоформленные искания, часто сводившиеся к тому, что новые поэты просто небрежно относились к рифме, позволяя себе пользоваться созвучиями очень приблизительными, ассонансами весьма сомнительными.
Жило-было это самое жило-было, текло по жилам, проживало, переживало, волновалось и всех пережило, передавило, пережевало и выплюнуло – такое вот оно было сознательное, чувствительное, такое маленькое как последовательность из восьми букв, где две совпадают, и остаётся четыре, связанных выстрелом дефиса, неразрывных до самой смерти внутри алфавита, но слово “вита” улетает пернатым беглецом сквозь частокол знаков препинания, запинания и прений в прерии гудящих ассонансов, аллитераций и внебрачных подкидышей с разрушенными внутренними связями.