Неточные совпадения
— Сказано, не пущу! — крикнула Аксинья Захаровна. — Из
головы выбрось снег полоть!.. Ступай, ступай в моленну, прибирайте к утрени!.. Эки бесстыжие, эки вольные стали — матери не слушают!.. Нет, девки, приберу вас к
рукам… Что выдумали! За околицу!.. Да отец-то съест меня, как узнает, что я за околицу вас ночью отпустила… Пошли, пошли в моленную!
Спать улеглись, а Фекла все еще клала в моленной земные поклоны. Кончив молитву, вошла она в избу и стала на колени у лавки, где, разметавшись, крепким сном спал любимец ее, Саввушка. Бережно взяла она в
руки сыновнюю
голову, припала к ней и долго, чуть слышно, рыдала.
В алом тафтяном сарафане с пышными белоснежными тонкими рукавами и в широком белом переднике, в ярко-зеленом левантиновом платочке, накинутом на
голову и подвязанном под подбородком, сидела Настя у Фленушкиных пялец, опершись
головой на
руку.
Хизнул за Волгой шляпный промысел, но заволжанин
рук оттого не распустил,
головы не повесил. Сапоги да валенки у него остались, стал калоши горожанам работать по немецкому образцу, дамские ботинки, полусапожки да котики, охотничьи сапоги до пояса, — хорошо в них на медведя по сугробам ходить, — да мало ль чего еще не придумал досужий заволжанин.
И, склонив
голову на
руку, тяжким вздохом вздохнул Иван Григорьич. Слезы в глазах засверкали.
Ниже и ниже склоняла Манефа
голову. Бледные губы спешно шептали молитву. Если б кто из бывших тут пристальнее поглядел на нее, тот заметил бы, что
рука ее, перебирая лестовку, трепетно вздрагивала.
И вышли внучки, в дорогие кружева разодеты, все в цветах, ну а руки-то по локоть, как теперь водится,
голы, и шея до плеч
голая, и груди наполовину…
А сама разводит
руками, закидывает назад
голову, манит к себе на пышные перси того человека, обещает ему и тысячи неслыханных наслаждений, и груды золота, и горы жемчуга перекатного…
— То и говорю, что высоко камешки кидаешь, — ответил Артемий. — Тут вашему брату не то что руки-ноги переломают, а пожалуй, в город на ставку свезут. Забыл аль нет, что Паранькин дядя в
головах сидит? — сказал Артемий.
Иной парень хоть на руготню и
голова — огонь не вздует, замка не отопрет, не выругавшись, а в лесу не смеет много растабарывать, а
рукам волю давать и не подумает…
Одним махом Петряйка вскочил на верх лесенки и, растворив створцы, высунул на волю белокурую свою
голову. Потом прыгнул на пол и, разведя врозь
руками, удивленным голосом сказал...
Патап Максимыч насторожил уши, не перебивая Артемьева рассказа. Привстал с перины и, склонив к Артемью
голову, ухватился
руками за облучок.
Переглядев бумажки, игумен заговорил было с паломником, назвал его и любезненьким и касатиком; но «касатик», не поднимая
головы, махнул
рукой, и среброкудрый Михаил побрел из кельи на цыпочках, а в сенях строго-настрого наказал отцу Спиридонию самому не входить и никого не пускать в гостиную келью, не помешать бы Якиму Прохорычу.
Напущенного гнева на лице мягкосердой старушки как не бывало. Добродушно положив
руку на плечо озорной головщицы, а другою поглаживая ее по
голове, кротко, ласкающим, даже заискивающим голосом спросила ее...
Но вот архиерей, приняв на свои
руки принесенную святыню, передал ее городскому
голове, и клир торжественно воскликнул: «Днесь светло красуется град сей, яко зарю солнечную восприемше, Владычице, чудотворную твою икону!..» Блеснули слезами взоры молящейся толпы, и десятки тысяч поверглися ниц пред ликом Девы Марии.
Замолк Евграф Макарыч, опустил
голову, слезы на глазах у него выступили. Но не смел супротив родителя словечка промолвить. Целу ночь он не спал, горюя о судьбе своей, и на разные лады передумывал, как бы ему устроить, чтоб отец его узнал Залетовых, чтобы Маша ему понравилась и согласился бы он на их свадьбу. Но ничего придумать не мог. Одолела тоска, хоть
руки наложить, так в ту же пору.
— Значит, Настенька не дает из себя делать, что другие хотят? — молвила Марья Гавриловна. Потом помолчала немного, с минуту посидела, склоня
голову на
руку, и, быстро подняв ее, молвила: — Не худое дело, матушка. Сами говорите: девица она умная, добрая — и, как я ее понимаю, на правде стоит, лжи, лицемерия капли в ней нет.
— Не бывает разве, что отец по своенравию на всю жизнь губит детей своих? — продолжала, как полотно побелевшая, Марья Гавриловна, стоя перед Манефой и опираясь
рукою на стол. — Найдет, примером сказать, девушка человека по сердцу, хорошего, доброго, а родителю забредет в
голову выдать ее за нужного ему человека, и начнется тиранство… девка в воду, парень в петлю… А родитель
руками разводит да говорит: «Судьба такая! Богу так угодно».
Засуетились по кельям… «С матушкой попритчилось!.. Матушка умирает», — передавали одни келейницы другим, и через несколько минут весть облетела всю обитель… Сошлись матери в игуменьину келью, пришла и Марья Гавриловна. Все в слезах, в рыданьях. Фленушка, стоя на коленях у постели и склонив
голову к
руке Манефы, ровно окаменела…
Как стоял, так и остался Алексей, опустя
руки и поникнув
головою…
— Отвяжешься ли ты от меня, непутная? — в сердцах закричала наконец Аксинья Захаровна, отталкивая Настю. — Сказано не пущу, значит и не пущу!.. Экая нравная девка, экая вольная стала!.. На-ка поди… Нет, голубка, пора тебя к
рукам прибрать, уж больно ты высоко
голову стала носить… В моленную!.. Становись на канон… Слышишь?.. Тебе говорят!..
И, опершись
руками на плечи Пантелея, опустил Алексей на грудь его пылающую
голову.
Ушел Алексей, а Патап Максимыч сел у стола и опустил
голову на
руки.
Во всем надо будет из ее
рук смотреть, не сметь выступить из воли ее, завсегда иметь
голову с поклоном, язык с приговором,
руки с подносом…
Долго сидела Марья Гавриловна, облокотясь на подоконник и склоня
голову на
руку… Сухим лихорадочным блеском глаза горели, щеки пылали, губы сохли от внутреннего жара… Таня вошла.
Он поднялся, всплеснул
руками и до крови разбился
головой о край кровати.
Вошла Никитишна. В одной
руке несла стакан с водой, в другой кацею с жаром и ладаном. Стакан поставила на раскрытое окно, было бы в чем ополоснуться душе, как полетит она на небо… Кацеéю трижды покадила Никитишна пóсолонь перед иконами, потом над
головой Насти. Вошла с книгой канонница Евпраксея и, став у икон, вполголоса стала читать «канон на исход души».
Вот за гробом Насти, вслед за родными, идут с поникшими
головами семь женщин. Все в синих крашенинных сарафанах с черными рукавами и белыми платками на
головах… Впереди выступает главная «плачея» Устинья Клещиха. Хоронят девушку, оттого в
руках у ней зеленая ветка, обернутая в красный платок.
Стоит у могилки Аксинья Захаровна, ронит слезы горькие по лицу бледному, не хочется расставаться ей с новосельем милой доченьки… А отец стоит: скрестил
руки, склонил
голову, сизой тучей скорбь покрыла лицо его… Все родные, подруги, знакомые стоят у могилы, слезами обливаючись… И только что певицы келейные пропели «вечную память», Устинья над свежей могилою новый плач завела, обращаясь к покойнице...
Уж пóд вечер, когда разошлись по домам поминальщики, вышел он из боковуши и увидал Пантелея. Склонив
голову на
руки, сидел старик за столом, погруженный в печальные думы. Удивился он Алексею.
И, слегка склонив
голову, пошла из келарни. Фленушка да Марьюшка вели ее под
руки. Разошлись по кельям и матери и белицы. Только Устинья Московка в Виринеиной боковуше что-то замешкалась и вышла последнею изо всех белиц и стариц.
При входе Алексея с дядей Елистратом они засуетились, и один, ровно оторвавшись от кучки товарищей, немилосердно передергивая плечами и размахивая
руками, подвел «новых гостей» к порожнему столику, разостлал перед ними чистую салфетку и, подпершись о бок локтем, шепеляво спросил, наклоняя русую
голову...
Одной
рукой подняв выше
головы поднос с чашками и двумя чайниками, в другой нес он маленький подносик с графинчиком очищенной и двумя объемистыми рюмками.
Сам бы, пожалуй, к хорошему месту тотчас же тебя и пристроил, потому что вижу —
голова ты с мозгом, никакое дело из
рук у тебя не валится, это я от самого Патапа Максимыча не один раз слыхал, — только сам посуди, умная
голова, могу ли я для тебя это сделать, коли у вас что-нибудь вышло с Патапом Максимычем?
— У него все возможно. Таков уж норов у крестного, — сказал Сергей Андреич. — Что в
голову залезло, клином не выбьешь… Конечно, по достаткам его, особенно же теперь, когда одна дочь осталась, любой первостатейный готов за сына ее посватать, да крестному это все наплевать. Забрело на мысли — шабаш. Право, не в зятья ли он тебя прочит? — прибавил Колышкин с радушным смехом, хлопнув
рукой по плечу Алексея.
И стал Карпушка не Карпушка, а Карп Алексеич. Удельного
голову в
руки забрал, старшин зá бороды стал потряхивать. У него вся волость: ходи как линь по дну, а воды замутить не моги.
Тут нужны сметка в
голове да провор в
руке; без уменья колоти молотком по заклепкам сколько хочешь, одна пустая маята выйдет, пожалуй, еще порча…
— В дальнюю сторонушку!.. На три-то годика!.. — всплеснув
руками, зарыдала Фекла Абрамовна и, поникши
головой, тяжело опустилась на скамейку. — Покидаешь ты нас, дитятко!.. Покидаешь отца с матерью!.. Покидаешь родиму́ сторонушку!..
Пропели вопленницы плачи, раздала Никитишна нищей братии «задушевные поминки» [Милостыня, раздаваемая по
рукам на кладбище или у ворот дома, где справляют поминки.], и стали с кладбища расходиться. Долго стоял Патап Максимыч над дочерней могилой, грустно качая
головой, не слыша и не видя подходивших к нему. Пошел домой из последних. Один, одаль других, не надевая шапки и грустно поникнув серебристой
головою, шел он тихими стопами.
— Понять не могу, — разводя врозь
руками, молвил Михайло Васильич. — Хлеб всему
голова: есть хлеб — все есть; нет — ложись, помирай.
С помощью маклера Алексей Трифоныч живой
рукой переписал «Соболя» на свое имя, но в купцы записаться тотчас было нельзя. Надо было для того получить увольнение из удела, а в этом
голова Михайло Васильевич не властен, придется дело вести до Петербурга. Внес, впрочем, гильдию и стал крестьянином, торгующим по свидетельству первого рода… Не купец, а почти что то же.
— Полно ты, нехороший этакой, полно вздор-от молоть! — вскликнула Марья Гавриловна, хлопнув слегка Алексея по лбу
рукой. — Эк что вздумал!.. Придет же такое в
голову!.. Бесстыдник!.. А знаешь ли что, Алеша? — сказала она, любуясь на жениха. — Как этак-то ты вырядился, ты ведь еще краше стал… Пригоженький, хорошенький!.. — приговаривала она, гладя Алексея по
голове.
— Это Масляникова-то!.. Марья-то Гавриловна!.. — говорил Сергей Андреич и, заложив
руки за спину, широкими шагами стал ходить взад и вперед по комнате, покачивая
головою.
Пóд вечер купанье: в одном яру плавают девушки с венками из любистка на
головах, в другом — молодые парни… Но иной молодец, что посмелее, как почнет отмахивать
руками по сажени, глядь, и попал в девичий яр, за ним другой, третий… Что смеху, что крику!.. Таково обрядное купанье на день Аграфены Купальницы.
Изнемогла… Опершись
руками об оконные косяки, приникла к стеклу
головой.
— Власть твоя, матушка, а печку не раздвинешь… Больше того нельзя напечи, — разводя
руками и слегка склоняя
голову, ответила мать Виринея.
Под эти слова вошли они в перелесок. Там укрылись в молодом частом ельнике да в кудрявых кустах можжевеловых. Остановилась Фленушка, вспыхнули очи, заискрились, заревом покрылись щеки, и улыбка в лице просияла. Закинув слегка
голову, широко распахнула
руками и тихо промолвила...
— Ровно не знает, про что говорю! — с досадой промолвил Самоквасов. — Третий год прошу и молю я тебя: выходи за меня… Ну, прежде, конечно, дедушка жив, из дядиных
рук я смотрел… Теперь шабаш, сам себе
голова, сам себе вольный казак!.. Что захочу, то и делаю!..
С непокрытыми
головами, опершись на посох, там уж стоят старики. Умильно склонив
головы на правые
руки, рядом с ними старушки. Глаз не сводят седые с восточного края небес, набожно ждут того часа, как солнышко в небе станет играть…
Через несколько времени отлегло нá сердце у канонницы. Подняла она
голову, села на постель, мутным взором окинула стоявших девиц и, сложив на коленях
руки, стала причитать в истошный голос...