Фото битвы при Марафоне (сборник) (К. Д. Саймак)

Перед вами авторский сборник рассказов от Клиффорда Саймака – мастера жанра «гуманитарной» НФ! На сей раз речь пойдет о странных и таинственных событиях, загадках истории, инопланетных гостях и путешествиях во времени…

Оглавление

Из серии: Серебряная коллекция фантастики

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Фото битвы при Марафоне (сборник) (К. Д. Саймак) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Clifford D. Simak

THE MARATHON PHOTOGRAPH AND OTHER STORIES


© 1986 by Clifford D. Simak

© Корженевский А., Филонов А., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Цилиндр

1

Когда Бронсон повернул машину на ведущую к ступеням Крамден-Холла петляющую дорогу, я ощутил в окрестном пейзаже перемены, хотя и не сразу понял, какие именно.

– Глядите-ка, пагода исчезла! – наконец догадался я.

– Да, снесло как-то ночью ураганом несколько лет назад, – сообщил Бронсон. – Уж больно она была хлипкая.

В остальном все осталось по-прежнему. Енотов Ручей ничуть не переменился. Он спокойно располагался на своем месте и, хотя несколько обветшал, изо всех сил старался выглядеть как ни в чем не бывало.

– Да и хорошо, что нет ее, – продолжал Бронсон. – Все равно она была здесь как-то не к месту. По мне, так чересчур легковесная.

Машина подкатила к колоннаде и остановилась.

– Заходите, – сказал Бронсон. – Старик Пратер вас ждет. А я поставлю машину и принесу ваши чемоданы.

– Спасибо, что встретили. Давненько мы не виделись, Бронсон.

– Лет пятнадцать, – уточнил он, – а то и все двадцать. Года нас не балуют. А вы не заглянули к нам ни разу.

– Да, – согласился я, – не довелось.

Машина отъехала, и, как только она скрылась из виду, я увидел, что был не прав. Пагода никуда не пропала; залитая закатным светом, она по-прежнему стояла на своем месте – точь-в-точь такая, какой запомнилась. Примостилась на опоясанной изгибом дороги лужайке. Возле угла пагоды тянулась к небу сосна, а под стеной шелестел листьями тис.

– Чарльз, – донеслось сзади, – Чарльз, как я рад тебя видеть.

Я обернулся и увидел ковыляющего вниз по лестнице Старика Пратера.

Я быстро пошел навстречу, и мы немного постояли, глядя друг на друга в угасающих лучах заката. Старик Пратер почти не изменился. Пожалуй, чуточку постарел и поистрепался, но пока не горбился и держался молодцом, демонстрируя чуть ли не армейскую выправку. От него все так же исходил воображаемый запах мела. «Величественный, как и прежде, разве что с годами все черты чуточку смягчились», – подумал я, глядя на него.

– Тут все как раньше, – сказал я, – только плохо, что пагода…

– Эта набившая всем оскомину штука рухнула. Мы замучились разгребать обломки.

Мы поднялись по лестнице.

– Хорошо, что ты приехал. Вероятно, догадываешься, что у нас проблемы. Видишь ли, по телефону я не мог вдаваться в подробности.

– Я ухватился за возможность приехать сюда. Разумеется, я сидел без дела с тех самых пор, как меня вышвырнули из Института времени.

– Но это было два года назад. И никто тебя не вышвыривал.

– Уже три, – возразил я. – И вышвырнули, причем довольно явно.

– По-моему, обед давно готов. Лучше поторопимся к столу, а то старик Эмиль…

– Эмиль здесь?

– Мы еще держимся. – Старик Пратер тихонько хихикнул. – Бронсон, я и Эмиль. Приходят и молодые, но у них не та школа. А мы стали сварливыми. Временами даже въедливыми, особенно Эмиль. Он придирчив сверх всякой меры и может отругать, если опоздаешь к обеду или съешь меньше положенного – считает это оскорблением для своей стряпни.

Мы добрались до двери и ступили в холл.

– А теперь, – предложил я, – может, будете любезны изложить мне суть этого розыгрыша с пагодой?

– А, так ты ее видел?

– Ну конечно же видел. Уже после того, как Бронсон объявил, что она рухнула. Она была там в то самое время, когда вы говорили, что она развалилась. Если это замысловатая шутка, каким-то образом относящаяся к моей работе в Институте времени…

– Это не трюк, а одна из причин твоего приезда. Поговорим об этом позже, а сейчас надо поспешить к столу, не то Эмиль будет в ярости. Кстати, я не упоминал, что парочка твоих однокашников будет обедать с нами? Леонард Эсбери – ты, разумеется, не забыл его.

– Доктор Пратер, все эти годы я пытался не вспоминать об этом хамоватом типчике. Кто еще из выпускников попал в избранный круг участников дела о пагоде?

– Только один человек – Мэри Холланд, – ответил он, нимало не смутившись.

– Та, что разбила ваше сердце, занявшись музыкой?

– Чарльз, если ты думаешь, что она разбила мое сердце, то заблуждаешься и насчет моих занятий, и насчет целей института. Мир не может позволить себе лишиться музыки, которую творит эта девочка.

– Итак, – провозгласил я, – знаменитый математик, талантливый композитор и разиня – исследователь времени. Когда речь заходит о подборе команды, вы проявляете чудеса изобретательности.

В его глазах запрыгали веселые чертики.

– Пойдем-ка за стол, – усмехнулся он, – а то Эмиль всех собак на нас спустит.

2

Обед был хороший, простой и обильный: суп-пюре из курятины, салат и отличные ребрышки с жареным картофелем; было и неплохое вино.

Старик Пратер довольно часто пускался в непоследовательные и помпезные рассуждения; хозяином он был хорошим, в этом ему не откажешь. Мы же почти не прерывали молчания, перекинувшись лишь несколькими словами, которые принято произносить после долгой разлуки с давними знакомыми.

Я пристально разглядывал тех двоих, и они отвечали мне тем же, наверняка гадая, с какой это стати Старик Пратер решил пригласить и Чарльза. Что ж, вопрос вполне законный, и винить их тут не за что.

Как я понял, Леонард Эсбери остался все тем же хамоватым типом. Его жидкие черные волосы были плотно прилизаны, на лице застыло холодное хитроватое выражение. Говорил он, почти не разжимая тонких губ. Этот ублюдок нравился мне ничуть не больше, чем прежде.

А вот Мэри совсем другое дело. Она была симпатичной девчушкой, у нас даже было несколько свиданий – но и только, ни к чему серьезному это не привело. Зато теперь красота покинула ее, и Мэри превратилась в этакую солидную матрону. У меня даже возникло подозрение, что за написанным на ее лице умиротворением скрывается обыкновенная пустота.

Оба они совершенно сбили меня с толку. Я забеспокоился и начал жалеть, что приехал.

– А теперь, – заявил Старик Пратер, – перейдем к делу. Ибо, как я полагаю, нас собрало здесь некое дело, причем весьма спешное.

Он вытер губы салфеткой, скомкал ее, бросил на стол и продолжил:

– По-моему, Чарльз уже кое о чем догадывается. Едва прибыв, он заметил нечто такое, что вы оба упустили.

Леонард и Мэри одновременно воззрились на меня. Я не промолвил ни слова: представление затеял Старик Пратер, вот пусть он и расхлебывает.

– Весьма вероятно, что у нас есть машина времени.

Мгновение все хранили молчание, а потом Леонард наклонился вперед и спросил:

– Вы хотите сказать, что кто-то изобрел…

– Прошу прощения, – отвечал Старик Пратер, – этого я сказать отнюдь не хочу. Машина времени свалилась в березовую рощицу у небольшого пруда позади мастерских.

– Как это – свалилась?

– Ну, может, и не свалилась. Вероятно, слово «объявилась» более уместно. Ее нашел Колченогий, наш садовник. Очень недалекий парень. Вы его, наверно, не знаете: он пришел всего несколько лет назад.

– То есть вы предполагаете, что она стала видна? – уточнила Мэри.

– Ну да, просто стала видна. Ее можно там увидеть, хотя и не совсем отчетливо, потому что частенько она кажется несколько расплывчатой. Иногда около нее оказываются какие-то объекты, потом исчезают – мы считаем, что они просто блуждают во времени. Вокруг университетского городка появляются довольно странные миражи – пагода, к примеру. – Он обернулся ко мне: – Похоже, эта конструкция питает слабость к пагоде.

– Тут нашим экспертом будет Чарльз, – с плохо скрываемой издевкой заявил Леонард. – Это ж он у нас исследователь времени.

Я не ответил, и в течение долгих минут вообще не было сказано ни слова. Наконец молчание стало невыносимым, и Старик Пратер попытался его нарушить.

– Разумеется, все понимают, что нынче вечером они приглашены сюда не без причины. Мы должны как-то овладеть ситуацией, и я убежден, что каждый из вас внесет свой вклад в дело.

– Но, доктор Пратер, – возразила Мэри, – об этом предмете я знаю меньше чем ничего. О времени я даже не задумывалась – разве что как об отвлеченном понятии. Я даже не ученый. Вся моя жизнь посвящена музыке, и все другие понятия меня не интересовали.

– Именно это я и имел в виду, – отвечал Старик Пратер, – именно потому-то ты и здесь. Нам нужно незапятнанное, непредубежденное – я бы сказал, девственное – сознание, чтобы рассмотреть этот феномен. Нам нужен разум человека, подобного тебе, который ни разу не подумал о времени, кроме как, по твоим словам, «об отвлеченном понятии». И у Леонарда, и у Чарльза здесь имеется некоторая предубежденность.

– Конечно, я благодарна за приглашение и, вполне естественно, заинтригована тем, что вы называете «феноменом». Но вы должны понять, что в отношении времени у меня крайне посредственные представления и возможность моей помощи в работе весьма и весьма сомнительна.

Слушая, я осознал, что вполне с ней согласен. Наконец-то Старик Пратер умудрился облапошить самого себя. Его доводы в пользу приглашения Мэри в группу показались мне полнейшей белибердой.

– Я тоже должен признаться, – подхватил Леонард, – что не уделял времени серьезного внимания. Разумеется, в математике – то есть в некоторых разделах данной науки – время является одним из факторов, и с таковым я, естественно, знаком. Но само время меня никогда не интересовало, и вам следует понять…

Старик Пратер остановил его нетерпеливым жестом.

– Не торопись. Сдается мне, вы чересчур торопитесь сбросить себя со счетов. – Он повернулся ко мне: – Итак, остался только ты. Ты не сказал ровным счетом ничего.

– Вероятно, потому что мне нечего сказать.

– Факт остается фактом, – настаивал он. – Ты работал в Институте времени. При мысли об этом я прямо сгораю от любопытства. Хоть ты сможешь рассказать, о чем там шла речь. Особенно мне интересно, почему ты уволился.

– Я не увольнялся, меня выперли, вышвырнули, дали под зад коленкой. Предпосылки проекта вам известны. Исходная и самая главная предпосылка заключается в том, что если мы выберемся за пределы Солнечной системы – если надеемся добраться до звезд, – то должны знать о концепции пространства-времени чуточку больше, чем теперь.

– До меня доходили кое-какие слухи об ужасном скандале, – вмешался Леонард. – По моим сведениям…

– Не знаю, насколько он был ужасен, – перебил я, – но, как я понимаю, это был своего рода крах. Видите ли, я собирался устроить развод: отделить пространство от времени, превратив их в две отдельные сущности. Ведь, будь они прокляты, стоит немного подумать, и сразу ясно, что это два самостоятельных фактора. Но ученые столько времени болтали о пространственно-временном континууме, что он стал научным идолом. Похоже, в науке превалирует мнение, что при попытке разделить их вселенная разлетится на кусочки, что они каким-то образом слиты – дескать, сие и породило вселенную. Но если ты намерен работать со временем, так и работай с одним лишь временем, без всяких довесков. Либо ты работаешь со временем, либо – с пустым местом.

– На мой взгляд, это философия, – заметил Старик Пратер.

– Вы и кое-кто еще из здешних педагогов учили нас философскому подходу. Помню, как вы говорили: «Думайте интенсивно и напрямик, и к чертям всякие выкрутасы».

Он весьма неестественно закашлялся.

– Сомневаюсь, что я облек данное выражение именно в такую форму.

– Ну конечно нет, в моем исполнении это звучит несколько упрощенно. Ваши слова были куда вежливее и намного витиеватей. Никакой философии тут нет, это всего лишь здравый смысл – результат тех напряженных и незамысловатых рассуждений, к которым вы всегда нас призывали. Если ты намерен с чем-нибудь работать, то сперва разберись с чем или хотя бы выдай какую-нибудь теорию на сей счет. Разумеется, теория может быть и ошибочной.

– Вот потому-то, – воткнул шпильку Леонард, – от тебя и избавились.

– Вот потому-то от меня и избавились. Мол, это нереалистичный подход, дескать, никто этим не будет заниматься.

Пока я говорил, Старик Пратер успел встать из-за стола, подойти к высившемуся в углу древнему комоду и вытащить из ящика какую-то книгу. Вернувшись к столу, он вручил книгу Леонарду и уселся на место.

Леонард открыл книгу и зашелестел страницами, потом внезапно перестал листать и уставился в текст.

– Где вы это взяли? – Он озадаченно поглядел на Пратера.

– Помнишь, я говорил, что благодаря машине времени появляются кое-какие объекты? Появляются и исчезают…

– Что за объекты? – спросила Мэри.

– Разные, по большей части – весьма распространенные. Помнится, были даже бейсбольная бита, сломанное велосипедное колесо, ящики, бутылки, всякий другой хлам. Все появлялось поблизости от этой конструкции, но мы позволяли объектам исчезнуть, боясь подойти к ним чересчур близко. Не стоит шутить с эффектами времени – кто знает, к чему это может привести.

– Но ведь кто-то же утащил эту книгу? – усомнился Леонард.

– Колченогий. Он немного туповат, но почему-то очень интересуется книгами – и вовсе не потому, что может вычитать что-нибудь понятное для себя. Особенно из этой.

– Да уж, надо думать! – согласился Леонард. Потом заметил мой пристальный взгляд. – Ладно, Чарльз, слушай: это математика, совершенно новый раздел. Мне надо его изучить.

– Из будущего?

– Из будущего, которое наступит через двести лет, – пояснил Старик Пратер, – если верить дате издания.

– А есть повод не доверять ей?

– Абсолютно никакого, – со счастливой улыбкой ответил он.

– Вы не упомянули лишь об одном, – сказал я, – о размерах машины. Насколько она велика?

– Если ты думаешь о контейнере, в котором мог бы поместиться пассажир, то нет – для этого она маловата. Это просто цилиндр длиной не более трех футов. Сделан из чего-то вроде металла. С обоих концов имеется нечто вроде решеток, но ни следа какого-либо механизма. Словом, по виду она совершенно не похожа на представления о машинах времени, но по результатам деятельности именно таковой и является. Во-первых, объекты то появляются, то исчезают. Во-вторых, миражи. Мы зовем их так из-за отсутствия в нашем языке более подходящего определения. Например, пагода, которая на самом деле рухнула, мелькает то там, то тут. Ходят какие-то люди – какие-то чужаки. Появятся, а потом исчезают. Возникают некие призрачные структуры – частью пребывающие в настоящем, а частью вроде бы в будущем. Должно быть, в будущем, потому что в прошлом ничего подобного здесь не было. Взять хотя бы лодку на пруду. На здешнем прудике никогда не было лодок: он для этого слишком мал. Если помните, это просто лужа.

– Вы приняли меры, чтобы никто не слонялся в поле действия машины?

– Поставили вокруг забор. Обычно кто-нибудь за ним присматривает, чтобы отгонять прочь приблудных посетителей. Завтра после завтрака первым делом сходим поглядеть на нее.

– А почему не сейчас? – поинтересовался Леонард.

– Нет смысла. Мы почти ничего не увидим – там темно. Однако если желаете…

Леонард отмахнулся:

– Да нет, завтра вполне сойдет.

– Быть может, вы ломаете голову еще над одним вопросом, – добавил Старик Пратер, – как она туда попала. Я уже говорил, что ее нашел садовник. Сначала я заявил, что она упала, потом поправился и сказал, что прибыла. Поправка была не вполне корректной: есть доказательства того, что машина упала – в березовой рощице некоторые ветки поломаны. Это может служить свидетельством движения цилиндра среди крон деревьев.

– Вы сказали «упала», – подчеркнула Мэри. – Упала откуда?

– Толком не знаем, но есть определенные гипотезы на сей счет. Несколько ночей назад к западу отсюда что-то случилось. Сообщали, что в холмах рухнул самолет. Как вы, может быть, помните, это дикая пересеченная местность. Несколько человек видели, как он упал, были высланы поисковые группы, но штука в том, что никакого самолета не было! В выпуске новостей сообщалось, что наблюдатели могли счесть самолетом падающий метеорит. Совершенно очевидно, что кто-то вмешался и замял это дело. Я сделал несколько аккуратных запросов своим вашингтонским друзьям, и по всему выходит, что упал космический корабль. Не из наших – наши все наперечет. Предположение заключается в том, что это мог быть инопланетный корабль.

– А вы решили, что машина времени свалилась с чужого космического корабля, – подытожил Леонард. – Он сломался и…

– Но зачем инопланетному кораблю машина времени? – спросила Мэри.

– Это не машина времени, – вмешался я. – Это двигатель. Двигатель, использующий время как источник энергии.

3

Уснуть я не мог и потому решил немного пройтись. Луна над восточными холмами только что взошла, и ее болезненного света едва-едва хватало на то, чтобы разогнать тьму.

Я закрывал глаза и пытался задремать, но они открывались сами собой, и я просто глазел в потолок – а вернее, в темный прямоугольник на месте потолка.

«Надо же, – думал я, – двигатель! Время в качестве топлива. Боже мой, значит, я прав!» Если эта штука в березовой роще действительно окажется двигателем, то прав был я, а все остальные заблуждались. Более того, если время можно использовать в качестве энергии, то Вселенная для нас открыта – не только ближайшие звезды, не только наша Галактика, а вся Вселенная, ее самые отдаленные уголки. Ведь если можно манипулировать временем – а использование его в качестве источника энергии свидетельствует, что такое возможно, – то никакие расстояния нам больше не помеха и человек сможет отправляться куда только пожелает.

Я смотрел на звезды и готов был крикнуть им: «Теперь расстояния не в счет! Пусть вы далеки, пусть ваши сестры безумно далеки, далеки настолько, что ни один лучик света, рожденного в их яростно пламенеющих недрах, не в состоянии достичь нашего взора, зато нам самим теперь под силу достичь даже самых тусклых, даже невидимых звезд!»

Вот что я хотел крикнуть, но, конечно же, не стал. Нет смысла кричать на звезды – они слишком безлики.

Я прошел немного вдоль дороги, а потом свернул на тропинку, ведущую к высящейся на холме обсерватории. Поглядев налево, я подумал: «Вот за этим возвышением, в березовой рощице у пруда…» Пытаясь представить лежащий в березовой роще цилиндр, я в тысячный раз задавался вопросом, то ли это, о чем я думаю.

Когда я миновал поворот извилистой тропинки, со скамейки молча встал сидевший там человек. Я остановился, немного испугавшись его внезапного появления: я-то думал, что в такую пору смогу побыть один.

– Чарли Спенсер? – спросил человек. – Неужто Чарли Спенсер?

– Не исключено, – ответил я.

Лицо незнакомца скрывалось в тени, и узнать его я не мог.

– Прошу прощения, что прервал твою прогулку. Я думал, что один здесь. Я Кирби Уинтроп – может, ты меня не помнишь?

Я порылся в памяти, и имя тут же всплыло:

– Ты знаешь, помню! Ты был на год или два моложе. Я частенько гадал, кем же ты стал.

Это, разумеется, было чистейшим вымыслом; с какой стати мне о нем думать?

– Я остался, – сообщил Кирби. – В здешнем воздухе есть что-то такое, что проникает в кровь. Преподаю помаленьку, но больше занимаюсь исследовательской работой. Старик Пратер затащил тебя из-за машины времени?

– Меня и других. Что ты знаешь об этом?

– Практически ничего – это не моя область. Я кибернетик – потому-то и остался здесь. Я часто поднимаюсь на холм, когда здесь тихо, и размышляю.

– Когда речь заходит о кибернетике, то я тут дурак дураком.

– Это довольно обширное поле деятельности. Я работаю над интеллектом.

– Подумать только!

– Над искусственным интеллектом, – уточнил Кирби.

– Машина может стать разумной?

– На мой взгляд, да.

– Ну что ж, чудесно. Желаю тебе успехов.

Я чувствовал, что теперь, когда появился новый человек, с которым можно поговорить о работе, на Кирби напала охота почесать языком; зато у меня никакой охоты стоять и среди ночи выслушивать излияния как-то не было.

– Пожалуй, пойду обратно, – решил я. – Стало холодновато. Может, теперь смогу заснуть.

Я повернулся, чтобы уйти, но он остановил меня вопросом:

– Чарли, я хочу спросить тебя об одной вещи. Сколько раз за свою жизнь ты говорил собеседникам, что получил образование в Енотовом Ручье?

Вопрос настолько меня ошарашил, что я вновь повернулся к нему.

– Курьезный вопрос.

– Может, оно и так, но все-таки – сколько?

– Не больше, чем требовалось, – ответил я, минуту поколебался, ожидая ответа, но он молчал, и тогда я решил подвести черту. – Рад был повидаться, Кирби.

И направился к дому.

Но он снова окликнул меня:

– Скажи, что тебе известно об истории Енотова Ручья?

Я остановился и посмотрел на него.

– Ничегошеньки, и даже неинтересно.

– А вот мне было интересно, и я кое-что проверил. Ты знаешь, что сюда не вложено ни цента государственных денег? За всю его историю не было никаких субсидий на исследовательскую работу. Насколько мне известно, за ними даже не обращались.

– В свое время были сделаны какие-то пожертвования. В восьмидесятых некий Крамден вложил сюда денежки, и Крамден-Холл назван в его честь.

– Это так, да только никакого Крамдена не было и в помине. Кто-то вложил деньги от его имени, но никакого Крамдена на свете не было. Вообще не было людей с таким именем.

– А кто же тогда был?

– Не знаю.

– Ну-у, – протянул я, – по-моему, теперь это роли не играет. Енотов Ручей на месте, а остальное не в счет.

Я снова повернулся, и на этот раз он дал мне уйти.

Я сказал, что рад был с ним повидаться, хотя никакой радости не испытывал: я ведь его почти и не помнил. Кирби был для меня просто именем, пришедшим из прошлого, я даже не помнил его лица. Кстати, он так и остался именем без лица: луна светила ему в спину, и лицо скрывалось в тени.

А потом еще эти глупые расспросы, сколько раз я поминал Енотов Ручей да кто жертвовал на него. Чего же Кирби добивался и что его так волновало? «Во всяком случае, – решил я, – мне на это начхать». Я не собирался торчать тут так долго, чтобы это начало меня трогать.

Дойдя до основания ведущей в Крамден-Холл лестницы, я обернулся и через дорогу обозрел прилизанный пейзажик, уютно приткнувшийся в ее изгибах.

«Енотов Ручей, – подумал я. – Бог ты мой, ну конечно же это Енотов Ручей!» О таком месте никогда не станешь упоминать без особой нужды, потому что название звучит как-то уж слишком кондово и люди сразу начинают спрашивать, а где это да что там за школа… А ответов-то и нет. «Не слыхал ни разу, – скажут тебе, – а ведь такое интересное название!»

И уж тогда не скажешь, что они не слыхали, потому что и не должны, потому что он заботливо упрятан подальше и получил свое кондовое название именно для того, чтоб ни один человек в здравом уме и твердой памяти на вздумал ехать сюда учиться. И нельзя даже сказать, что не студенты выбирают школу, а школа выбирает студентов, что для вербовки интеллектуалов отправляют специальные миссии, как другие колледжи отправляют миссии для вербовки здоровяков в футбольные команды. Вообще-то, «интеллектуалы» – это слишком уж сильно, поскольку далеко не все мы – а я тем более – были такими уж мозговитыми. Скорее от нас требовалось наличие каких-то специфических способностей, хотя никто толком не знал, каких именно – вроде особого подхода к решению проблем и некой философии, тоже несформулированной. Разумеется, кое-кто знал в этом толк, но наверняка не приглашенные в Енотов Ручей избранники. Мы так и не поняли, ни как нас отыскивали, ни кто за всем стоит. Я-то всю жизнь считал, что правительство: процесс отбора осуществлялся с какой-то увертливой скрытностью, характерной для спецслужб. Хотя, если Уинтроп не соврал, правительство тут ни при чем.

Конечно, далеко не все из нас устроились так благополучно, как следовало ожидать, – взять хотя бы меня. А Мэри… Ну, Мэри, наверно, тоже. Помнится, во время учебы она проявляла такой интерес к экономике, что это огорчало Старика Пратера, да и других, наверно, тоже; а потом с экономики перекинулась на музыку, что было еще дальше от того идеала, к которому стремился колледж. Вот Леонард – другое дело. Он был одним из счастливчиков: блестящий математик, продвигающий науку из области логики в область интуиции, положивший начало многообещающему прорыву к пониманию не только устройства, но и смысла существования вселенной.

Я немного постоял, глядя на газон и огибающую его дорогу; пожалуй, ждал, что пагода вот-вот появится, но она так и не появилась, и я ушел в дом.

4

Машина времени выглядела именно так, как ее описал Старик Пратер. Цилиндр заклинило между березовыми стволами; обводы его были немного нечеткими, словно мерцали, но не настолько сильно, чтобы его нельзя было разглядеть. Хлама, занесенного из других времен, почти не было: только теннисный мячик да старый ботинок. А пока мы смотрели, исчез и он.

– Перед вашим приездом, – сообщил Старик Пратер, – мы провели кое-какие предварительные исследования; привязали к шесту фотоаппарат и подвинули поближе, чтобы снять всю поверхность – кроме того бока, что на земле. Первый фотоаппарат пропал – если подобраться слишком близко, то можно сдвинуться во времени, что ли, – но второй остался здесь, и на снимках мы нашли кое-что любопытное. У самой земли, за березой, есть нечто вроде регулятора.

Старик Пратер вынул из-под мышки папку, и мы сгрудились вокруг, чтобы поглядеть на фотографии. Две из них действительно показывали что-то похожее на ручку управления – круглую заплату на металле цилиндра. На ней не было никакой маркировки, только три небольших выступа по краю – должно быть, раньше они были связаны с каким-то механизмом управления.

– И все? – спросил Леонард.

– Есть еще пара зазубренных пятачков на концах цилиндра. – Старик Пратер откопал соответствующие снимки. – И все.

– Должно быть, они остались на тех местах, – пояснил я, – где двигатель времени крепился на корабле, – если это действительно двигатель времени и он в самом деле стоял на космическом корабле. Зазубрины появились, когда сломались крепления.

– Я гляжу, ты в этом почти уверен, – не без издевки сказал Леонард.

– Только так, – отрезал я, – можно дать исчерпывающее объяснение случившемуся.

– Сдается мне, – заметил Леонард, – нужен еще кто-то кроме нас троих. Чарли здесь единственный, кто имеет представление о том, что такое время и…

– Мои познания на сей счет, – перебил я, – лишь теоретические. Я понятия не имею, как запустить подобную конструкцию, а работать с ней на ощупь нельзя. Если это двигатель времени, то сейчас он работает на холостом ходу; но мы по-прежнему не знаем, на что способна сила времени. Быть может, она не очень велика, но не исключено, что сила варьируется. Если мы начнем тыкаться и вдруг включим его на всю катушку…

– Могу представить, – мрачно кивнул Старик Пратер. – Но если это случится, то лучше уж не выносить сора из избы. Не по душе мне делиться этим открытием с кем-нибудь еще, тем более с правительством. А кроме правительства, обратиться не к кому.

– Работать было бы проще, – вмешалась Мэри, – если вытащить машину из рощи на открытое место, где к ней легче подступиться и можно ее вертеть.

– Мы думали об этом, – ответил Старик Пратер, – но побоялись подходить слишком близко. Конечно, мы могли бы ее извлечь, но…

– По-моему, – сказал Леонард, – лучше ее пока не трогать. Малейшее сотрясение может запустить механизм, и тогда… Беда наша в том, что приходится тыкаться вслепую, не имея даже понятия, что попало к нам в руки. Вот если б выключить ее – но хотел бы я знать, как это сделать. Может, диском, если допустить, что это выключатель? И потом, как к ней подобраться, чтобы повернуть его?

– Вы сказали, что Колченогий достал книгу, – повернулась Мэри к Старику Пратеру. – Как он это сделал? Он что, просто подошел и взял?

– Он умудрился зацепить ее мотыгой.

– А может, – предложил Леонард, – в мастерских сумеют сладить какую-нибудь штуку для работы с этим диском? Приладят длинную ручку, чтобы дотянуться до него и зацепиться за эти пупырышки. Если у нас будет подходящий захват, то дело в шляпе.

– Великолепно, – согласился я, – вот только в какую сторону крутить?

Но я начал думать об этом слишком рано. Захват-то в мастерских сделали – по фотографиям. В первый раз он оказался чуточку маловат, во второй пришелся точка в точку, да только без толку: он все равно проскальзывал мимо бугорков на диске, словно они были смазаны маслом. В общем, ухватиться за них никак не удавалось. В мастерских неустанно совершенствовали захват, работу не прерывали даже на ночь, но и нам, и слесарям уже стало ясно – этот номер не пройдет.

В тот же вечер за обедом мы попытались обсудить это, но разговор как-то не клеился. Слишком много оставалось открытых вопросов: недостаточно заглушить двигатель, надо еще понять, как он работает. Но как исследовать механизм, топливом для которого служит само время? Конечно, если повезет, то можно демонтировать его, тщательно фотографируя и зарисовывая каждый этап. Не исключено, его удастся даже собрать заново, но как и почему он работает, останется тайной. Можно даже разобрать его до косточки, понять назначение и взаимосвязь всех элементов – но так и не уловить принцип действия двигателей времени.

Мы все сходились на том, что разборка будет сопряжена с опасностью. Где-то в глубине этого металлического цилиндра скрывается неизвестный фактор, столкновение с которым представляет значительную опасность. Для управления этим фактором в машину встроены датчики и регуляторы, и стоит вывести систему из равновесия, как окажешься один на один со временем – с тем фактором, который мы называем «временем». Но абсолютно никто на свете не знает, что же такое время.

– Нам нужно что-нибудь этакое, – сказал Леонард, – способное изолировать время, защитить нас от него.

– Во-во, – согласился я, – вот именно. Штуковина, которая подавляла бы фактор времени, чтоб нас не зашвырнуло в каменноугольный период или в то жуткое будущее, которое наступит после тепловой смерти вселенной.

– Ну, не думаю, чтобы эти силы были настолько уж велики, – возразил Старик Пратер.

– Сейчас это действительно так, – ответил Леонард, – но Чарли полагает, что двигатель работает на холостом ходу, быть может, еле дышит. Если это и в самом деле то, что мы думаем, ему свойственна значительная мощность – ведь он перемещал космический корабль на расстояние многих световых лет.

– Подавлять фактор времени может только нечто нематериальное, – сказал я, – нечто не принадлежащее к материальной вселенной. Нечто не имеющее массы, зависящей от времени. Нужен объект, не подчиняющийся времени.

– Может, свет? – предположила Мэри. – Лазеры…

Леонард покачал головой.

– Либо время влияет на свет, либо у света свое собственное время. Он перемещается только с одной скоростью. И потом, он материален, хоть на первый взгляд и кажется бесплотным: в сильном магнитном поле пучок света отклоняется. Нам нужно нечто пребывающее вне времени и потому независимое от него.

– Ну, тогда сознание, – не унималась Мэри, – мысль. Телепатический сигнал, направленный на двигатель и устанавливающий с ним некий контакт.

– Идея подходящая, – согласился Старик Пратер, – но в этом отношении мы отстали на тысячи лет. Нам неведомо ни что такое мысль, ни как функционирует сознание. Да и телепатов у нас нет.

– Ну, знаете, – возмутилась Мэри, – я сделала что могла: выдала пару скверных идей. Теперь ваш черед.

– А если применить магию? – предложил я. – Отправимся в Африку или на Карибское море и отыщем хорошего знахаря.

Я сказал это в шутку, но юмор до них не дошел, и все трое уставились на меня круглыми глазами, будто три филина.

– Резонанс особого рода, – промолвил Леонард.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, – подхватила Мэри, – но это не пойдет. Ты говоришь о шаманской музыке, а в музыке я знаток. Время является частью музыки, музыка строится на нем.

Леонард нахмурился.

– Я ляпнул, не подумав. Я говорю об атомах. В атомарных структурах, вероятно, нет времени. Некоторые исследователи выдвинули такую теорию. Если б мы могли подровнять атомы, выстроить их в некоем случайном… – Он помотал головой. – Нет, не пойдет. Сам Господь Бог не справился бы с этим, а если б и справился, то вряд ли это поможет.

– А сильное магнитное поле? – подал голос Старик Пратер. – Что, если окружить двигатель сильным магнитным полем?

– Отлично, – сказал я. – Вот это может помочь. Поле может изогнуть и удержать время. Да вот только создать такое поле нам не под силу…

– А если б это и было нам по силам, – напомнила Мэри, – то мы все равно не смогли бы в нем работать. Ведь мы говорим о том, как управлять временем для исследования двигателя.

– Тогда осталась только смерть, – подытожил я. – Уж она-то никакому времени не подвластна.

– Что есть смерть? – отрубил Леонард.

– Вот уж не знаю, – ухмыльнулся я.

– Ума палата, – злобно скривился он. – Ты всегда таким был.

– Ну-ну, – перепугался Старик Пратер, – не хлебнуть ли нам еще немного винца? В бутылке осталось…

– Мы все равно топчемся на месте, – заметила Мэри, – так что какая разница? Смерть подходит ничуть не хуже, чем все остальное.

Я торжественно отвесил ей шутовской поклон, в ответ она скорчила рожу. Старик Пратер скакал вокруг стола словно кузнечик, озабоченно наполняя бокалы.

– Надеюсь, – провозгласил он, – ребята в мастерских выдумают что-нибудь, и мы сумеем повернуть этот циферблат.

– А если и нет, – сказала Мэри, – сделаем это вручную. Вам никогда не приходило в голову, что человеческая рука намного более совершенный инструмент, чем любой другой?

– Беда в том, – добавил Леонард, – что, как бы ни был хорош ваш инструмент, работать с ним все равно неудобно: мало того, что стоишь бог знает где, так еще и под совершенно невероятным углом.

– Вручную это делать нельзя! – запротестовал Старик Пратер. – Там действуют эффекты времени.

– На мелкие предметы, – невозмутимо парировала Мэри, – на книги, теннисные мячи и ботинки. Там нет ни одной живой твари. И ни разу не было ничего размером с человека.

– Тем не менее я как-то не горю желанием это проверять, – сказал Леонард.

5

И все-таки мы попробовали – у нас просто не было другого выхода.

Выходившие из мастерских инструменты не приносили толку, а бросить машину времени в березовой роще мы просто не могли. Она по-прежнему работала: за время наших наблюдений появились и вновь исчезли разбитые наручные часы, потрепанный блокнот и старая фетровая шляпа. А еще на прудике, никогда не знавшем ни единого суденышка, ненадолго появилась лодка.

– Я всю прошлую ночь провел над этим трудом по математике, – сообщил Леонард, – в надежде отыскать что-нибудь полезное для нас, но так ничего и не нашел. Разумеется, там есть кое-какие новые и любопытные идеи, но ко времени они не имеют ровным счетом никакого отношения.

– Можно выстроить вокруг нее прочный забор, – предложил Старик Пратер, – и оставить все как есть, пока не решим, что делать.

– Чушь, – отрезала Мэри. – Господи помилуй, зачем нам забор? Только и делов, что пойти туда и…

– Нет, – ответил Леонард. – Нет, так нельзя. Мы не знаем…

– Мы знаем, – парировала она, – что он может перемещать мелкие объекты, но ничего увесистого ни разу не появилось. И все предметы были неодушевленными. Ни кролика, ни белки. Даже мышки – и той не было.

– А может, мыши там не водятся, – оживился Старик Пратер.

– Чепуха! Мыши есть везде.

– А пагода?! – возразил Леонард. – Во-первых, она не так уж близко от машины, а во-вторых, весьма массивна.

– Зато неживая! – стояла на своем Мэри.

– Помнится, вы упоминали какие-то миражи, – повернулся я к Старику Пратеру, – в которых были здания и люди?

– Да, – ответил тот, – но они выглядели призрачными.

– Боже мой, если б я был уверен, что Мэри права! Может, машина действительно не оказывает влияния на живых существ?

– Знаешь ли, это чудовищный риск, – возразил Леонард.

– Да что с тобой? – спросила Мэри. – Никак не пойму, что с тобой творится. А, кажется, поняла. Ты никогда не рискуешь, не так ли?

– Никогда. Это лишено всякого смысла. Щенячья возня.

– Вот то-то и оно. У тебя компьютер вместо мозгов. Куча махоньких математических уравнений, заменяющих тебе жизнь. Ты не такой, как мы. Я вот рискую, и Чарли тоже рис…

– Ладно, – вмешался я, – хватит спорить, я сам все сделаю. Вы говорите, что пальцы лучше всех инструментов, – значит, так и сделаем. Скажите только, в какую сторону вертеть.

– Нет, это должна сделать я, – схватила меня за руку Мэри, – Ведь это я все затеяла, мне и расхлебывать.

– А почему бы вам обоим, – по-хамски, нагло выговорил Леонард, – не вытянуть по соломинке, чтобы решить, кто пойдет?

– А вот это славная идея, – одарила его улыбкой Мэри, – но только не обоим, а всем троим.

Старик Пратер все пытался что-нибудь чирикнуть, и теперь наконец его прорвало:

– Это будет пределом глупости! Скажете тоже, соломинки! Ни за что. Не позволю. Но раз уж вы собираетесь тянуть соломинки, то их должно быть четыре.

– Не пойдет, – отрезал я. – Если мы втроем застрянем во времени и быстро умчимся в неведомые края, то кто-то должен будет все объяснить, а вы прекрасно подходите на эту роль. Вы все прекрасно объясняете. За многие годы вы хорошо напрактиковались.

Разумеется, это было чистой воды безумие. Если б мы потратили на обсуждение хоть тридцать секунд, то наверняка бросили бы это дело, но рассуждать мы не стали. Во-первых, все это застало нас врасплох, а во-вторых, каждый вложил в этот проект что-то от себя лично – и отступать было поздно. Конечно, Леонард мог бы отказаться, но ему мешала гордыня; если б он сказал: «Нет, я не участвую», – на том бы все и кончилось, но это было бы равнозначно признанию в трусости, а уж такого он себе позволить не мог.

Правда, обошлось без соломинок: мы положили в шляпу Старика Пратера три листочка бумаги, помеченные цифрами 1, 2 и 3.

Единица досталась Мэри, двойка – Леонарду, так что я оказался третьим.

– Ну, вот и порядок, – сказала Мэри. – Я попробую первая. Если учесть, что это моя инициатива, то все справедливо.

– К чертям справедливость! – возразил я. – Скажите мне только, в какую сторону крутить – если вообще этот диск крутится.

– Чарльз, – чопорно произнесла Мэри, – ты всегда был шовинистом, но ты прекрасно знаешь, что я от своих прав не отступлюсь.

– Господи ты боже мой! – воскликнул Леонард. – Да пусть себе идет первой! Она же все знает наперед.

– Я по-прежнему против, – раздраженно заявил Старик Пратер, – но, вопреки мне, вы провели жеребьевку. Я умываю руки. Я здесь ни при чем.

– Браво, – одобрил я.

– Я поверну по часовой стрелке, – решила Мэри. – В конце концов, именно так…

– Откуда такая уверенность? – перебил Леонард. – Только потому, что у людей принято…

Но тут – я даже не успел ее задержать – Мэри стрелой рванула в березовую рощицу и склонилась над диском управления. Я зачарованно следил за каждым ее движением, а она охватила диск пальцами и повернула. Я отчетливо увидел, как он провернулся.

Итак, она была права: человеческая рука лучше всех инструментов. Но не успел я додумать эту мысль до конца, как Мэри исчезла, а вокруг цилиндра вдруг забурлил поток различных предметов, на мгновение выскакивающих из глубин времени – из прошлого и из будущего – и тут же продолжающих путешествие в будущее или в прошлое. На моих глазах появились и исчезли карманный приемник, рубашка довольно крикливой расцветки, рюкзак, пара игрушечных кубиков, очки, дамская сумочка и – храни нас Господь! – кролик.

– Она повернула не туда! – прокричал я. – Он перешел в рабочий режим!

Леонард быстро сделал шаг вперед, задержался, медленно сделал еще шаг. Я подождал еще мгновение, но он не шелохнулся. Вот тогда я протянул руку и оттолкнул его в сторону. В следующий момент я был уже в роще и тянул руку к диску, ощущая, как выступы впиваются в кожу, а в мозгу бьется только одна мысль: «Против часовой, против, против, против…»

Я не помню, как поворачивал диск, но внезапно покрывающий землю хлам пропал, а вместе с ним и цилиндр.

Я медленно выпрямился и прислонился спиной к березе.

– Ч-черт, куда подевался двигатель? – спросил я и обернулся, чтобы взглянуть на остальных, но их и след простыл.

Я стоял в роще, и меня била дрожь. Все было как прежде: стоял тот же солнечный день, роща выглядела как всегда, пруд тоже не изменился, хотя теперь на берегу лежала небольшая двухвесельная лодка.

Увидев ее, я вздрогнул, а потом выпрямился и напрягся, чтобы унять дрожь. Мой разум понемногу неохотно смирялся с тем фактом, верить в который так не хотелось.

«Интересно, удалось мне заглушить двигатель или Леонарду все-таки пришлось доделывать это?» – подумал я и тут же понял, что удалось, потому что ни Леонард, ни Старик Пратер на это не пошли бы.

Теперь меня интересовало, куда и когда пропал цилиндр, где теперь Мэри и откуда взялась лодка?

Я пошел вверх по склону, по направлению к Крамден-Холлу, по пути пристально вглядываясь в окружающий пейзаж в поисках изменений. Но если они и были, то настолько незначительные, что я ничего не высмотрел. Я вспомнил, что на протяжении многих лет Енотов Ручей практически не менялся. Он спокойно располагался на своем месте и хотя несколько обветшал, но изо всех сил старался выглядеть как ни в чем не бывало, прикрываясь защитным слоем старой краски.

Студентов поблизости не было. Когда я подходил к петляющей дороге, один из них столкнулся со мной чуть ли не нос к носу, но не обратил на меня ровным счетом никакого внимания. Под мышкой у него была стопка книг, и, судя по виду, он куда-то торопился.

Я поднялся по ступенькам и вошел в тихий сумрак холла. Поблизости никого не было, хотя слышались чьи-то шаги.

И тогда я неожиданно почувствовал себя чужаком, словно пришел сюда не по праву. Прямо напротив меня был кабинет Старика Пратера. Уж у него-то найдется ответ, свой я здесь или нет, а найти ответ казалось мне очень важным.

Но все здание было пронизано какой-то зябкостью, которая пришлась мне совсем не по душе. Вдобавок теперь, когда шаги утихли, к зябкости присоединилось еще и безмолвие.

Я собирался уйти отсюда, но потом раздумал, и в тот момент, когда я повернулся обратно, из дверей кабинета Старика Пратера вышел человек. Он направился через холл мне навстречу, а я застыл на месте, толком не зная, на что решиться. Мне не хотелось уходить, и в то же время я страстно желал, чтобы человек взял да и не заметил меня, хотя, конечно же, он давно меня увидел.

Это ощущение выпадения из времени, понял я, всего лишь ощущение выпадения из времени, о котором мы столько болтали в минуты досуга в Институте времени. Если человек совершит путешествие во времени, будет ли он чувствовать себя не на своем месте? Ощутит ли изменение временных рамок? Чувствует ли человек время? Является ли определенное местоположение во времени элементом личной среды обитания?

Свет в холле был очень тусклым, а лицо приближающегося не отличалось ничем выдающимся: заурядный стереотип, одно из лиц, принадлежащих одновременно тысячам разных людей и так слабо различающихся меж собой, что не спутать их трудно. В конечном итоге эти лица сливаются в одну безликую маску.

Подойдя поближе, человек замедлил шаги и спросил:

– Чем могу служить? Вы кого-нибудь ищете?

– Пратера, – ответил я.

И тут его лицо внезапно переменилось – теперь на нем было написано смешанное выражение страха и удивления. Он остановился и уставился на меня.

– Чарли? – с сомнением спросил он. – Вы Чарли Спенсер?

– Именно так, а теперь давайте вернемся к вопросу о Пратере.

– Старик Пратер умер.

– А вы кто такой?

– Вы должны меня помнить. Я Кирби Уинтроп. Теперь я вместо Пратера.

– Быстро управился. Я видел тебя всего лишь прошлой ночью.

– Пятнадцать лет назад, – уточнил Кирби. – Мы встречались на холме обсерватории пятнадцать лет назад.

Его слова немного ошарашили меня, но внутренне я уже был к этому готов, хотя всерьез еще не думал, не позволял себе думать. Если уж говорить честно, то я испытал облегчение, что дело кончилось только пятнадцатью годами, а не веком.

– А что с Мэри? Она еще не показывалась?

– Тебе, наверно, лучше сперва чего-нибудь хлебнуть, а мне-то уж точно. Пойдем выпьем.

Он взял меня под руку, и мы вместе пошли через холл к кабинету.

В приемной Кирби сказал сидевшей там девушке:

– Если будут звонить, меня нет ни для кого. – И ввел меня в кабинет.

Чуть ли не силой усадив меня в стоявшее в углу глубокое мягкое кресло, он подошел к небольшому бару, расположенному под окном.

– Что ты предпочитаешь, Чарли?

– Если есть, то немного шотландского.

Он вернулся с двумя стаканами, вручил один мне и уселся напротив.

– Ну, теперь можно и поговорить. Но сперва хлебни глоток. Знаешь, все эти годы я вроде как ждал твоего появления. То есть не то чтобы ждал, когда ты появишься, а просто было интересно, появишься или нет.

– Боялся моего появления.

– Ну, может, и не без того, но не очень. Разумеется, я несколько смущен, но…

Он оборвал фразу на полуслове. Я отхлебнул шотландского и напомнил:

– Я спрашивал о Мэри.

– Она не появится, – покачал он головой. – Отправилась в противоположном направлении.

– Ты имеешь в виду – в прошлое?

– Точно. Поговорим о ней чуть позже.

– Я смотрю, конструкция пропала. Я заглушил ее?

– Заглушил.

– Я все думал, может, Леонард или Старик Пратер…

Он пожал плечами:

– Леонард – вряд ли. Не тот случай. А Старик Пратер… Ну, видишь ли, Пратер этим никогда не занимался. Он вообще никогда ничем не занимался, всегда держался в сторонке. Он оставался только наблюдателем – таков был стиль его жизни; в этом и заключалась его функция. В его распоряжении были люди, выполнявшие его…

– Понял, – перебил я. – Значит, вы его уволокли. Где он теперь?

– Он? Ты имеешь в виду двигатель?

– Вот именно.

– В данный момент в корпусе астрофизики.

– Я что-то не припоминаю…

– Просто он новый. Это первый новый корпус в учебном городке за последние пятьдесят лет. Да еще космодром.

Я приподнялся в кресле, затем снова сел.

– Космодром?..

– Чарли, мы побывали в системе Центавра и на 61-й Лебедя.

– Кто – мы?

– Именно мы. Институт Енотова Ручья.

– Значит, он работает?

– Как зверь.

– Звезды… – произнес я. – Боже мой, мы достигли звезд! Знаешь, когда мы встретились той ночью на холме… В ту ночь я готов был кричать звездам, что мы идем им навстречу. И что же вы там нашли?

– В Центавре – ничего. Там просто три звезды. Это, конечно, любопытно, но планет нет, даже в виде обломков: планетная система так и не сформировалась. В Лебеде планеты есть, целых двенадцать штук, но приземлиться некуда: одни являются метановыми гигантами, на других еще не закончился процесс формирования коры, а одна так близко от своего солнца, что там лишь зола да пепел.

– Значит, другие планеты все-таки существуют.

– Да, миллионы, миллиарды солнечных систем. По крайней мере, мы так считаем.

– Ты все время говоришь «мы». А как насчет остальных? Что думает правительство?

– Чарли, ты не понял – этим открытием владеем только мы, и больше никто.

– Но…

– Понимаю. Они пытались, но мы ответили «нет». Не забывай, что мы частный институт. Сюда не вложено ни гроша из федеральных денег, или денег штата, или любых других…

– Енотов Ручей, – выдавил я, задохнувшись от такой неожиданной перспективы. – Добрый старый Енотов Ручей, всегда полагавшийся только на самого себя…

– Пришлось разработать систему безопасности, – самодовольно продолжал Кирби. – Весь участок буквально опутан самыми разными сенсорами, детекторами и охраной. Это влетает в копеечку.

– Ты сказал, что двигателя здесь нет. Значит, вы смогли построить другие.

– Без проблем. Мы разобрали его на детали, зарисовали их, измерили и сфотографировали. Зарегистрировали все до последнего миллиметра. Мы можем построить сотни таких двигателей, да только…

– Ну?

– Мы не знаем, как он работает, так и не уловили принцип.

– А Леонард?

– Леонард умер, уже много лет назад. Покончил жизнь самоубийством. Но я не уверен, что даже если бы он был жив…

– Еще одно. Вы не решились бы возиться с двигателем, если бы не нашли способ изолироваться от эффекта времени. Мы со Стариком Пратером потыкались вокруг этой…

– Разум, – кратко ответил Кирби.

– То есть как это – разум?

– Ну, помнишь наш ночной разговор? Я сказал, что создаю…

– Разумную машину! – воскликнул я – Ты это хотел сказать?

– Да, именно это. Искусственный интеллект. В ту ночь я почти завершил работу.

– Значит, Мэри была на верном пути. В тот вечер за обедом она сказала: «Мысль». Телепатическая мысль, нацеленная на двигатель. Видишь ли, вещь должна быть нематериальной. Мы напрочь вывихнули мозги, но так ни к чему и не пришли, хотя догадывались, что какой-нибудь изолятор должен существовать.

И я умолк, ожидая, пока информация как-то уляжется в сознании.

– Правительство наверняка подозревает, – наконец промолвил я, – откуда у вас этот двигатель – из разбившегося космического корабля.

– Да, корабль был, и они заполучили достаточно данных, чтобы в конце концов понять, как он был устроен. Отыскали и немного органической материи – достаточно, чтобы получить отчетливое представление о пассажирах. Правительство, разумеется, подозревает, что был и двигатель, хотя не уверено в этом. А мы не признались в находке. По нашей версии, мы его просто изобрели.

– Но ведь они с самого начала должны были догадаться, что затевается нечто странное, – заметил я. – Хотя бы потому, что мы с Мэри пропали и это надо было как-то объяснить. Не столько из-за меня, сколько из-за Мэри, которая кое-что значила на этом свете.

– Мне стыдно признаться… – Кирби действительно выглядел несколько смущенным. – Мы ничего такого не говорили, но постарались обставить все так, чтобы казалось, будто вы убежали на пару.

– Вот за это Мэри вряд ли сказала бы вам спасибо.

– Что бы там ни было, – заметил он в свое оправдание, – в студенческие годы вы с ней встречались.

– Ты говорил, что Мэри отправилась в прошлое. Откуда вы знаете об этом?

Он немного помолчал, но потом все-таки ответил вопросом на вопрос:

– Помнишь нашу ночную беседу?

– Мы говорили о твоей разумной машине, – кивнул я.

– Не только. Я говорил, что человека по имени Крамден на свете никогда не было, что пожертвования приходили от кого-то другого, но приписывались несуществующему Крамдену.

– И какое это имеет отношение к нашему вопросу?

– Об этом вспоминал Старик Пратер. Он рассказывал мне о вашем споре, закончившемся то ли вытягиванием соломинок, то ли бумажек из шляпы, или чем-то в этом роде. Леонард был против. Говорил, что заглушать двигатель подобным образом большой риск. А Мэри соглашалась, что это риск, и твердила, что любит рисковать.

Он запнулся и взглянул на меня. Я покачал головой.

– Все равно не улавливаю. Какое это имеет значение?

– Ну, позже оказалось, что она настоящий игрок – и притом удачливый при игре ва-банк. Она выиграла на бирже целое состояние. С той поры о ней почти никто не слыхал. Она себя не афишировала.


– Постой-постой! Она интересовалась экономикой. Прослушала несколько курсов и читала какие-то труды. Интересовалась экономикой и музыкой. Меня всегда удивляло, что она избрала именно этот институт…

– Точка в точку. Я и сам часто раздумывал об этом по ночам, и вот оно как обернулось. Ты представляешь, каких дел может натворить человек вроде Мэри да с ее подготовкой, если его забросить на сто лет назад? Ориентируется в экономической структуре, знает, что покупать, когда войти в дело и когда выйти. Конечно, не во всех деталях, а в общем, благодаря знанию истории.

– Это твои предположения или факты?

– Есть и факты, хотя и не очень много. Всего несколько, но их вполне достаточно для квалифицированной оценки.

– Итак, малышка Мэри Холланд залетела в прошлое, сколотила себе состояние, пожертвовала его на Институт Енотова Ручья…

– Более того. Разумеется, был сделан первоначальный взнос, с которого все и началось. А затем, пятнадцать лет назад, почти одновременно с появлением машины времени, пошли дополнительные пожертвования, находившиеся на депозите нью-йоркского банка на протяжении многих лет с распоряжением о выплате в указанное время. Довольно кругленькая сумма. На этот раз было указано и имя пожертвователя: Женевьева Лэнсинг. По тем скудным сведениям, которые мне удалось собрать, это была эксцентричная старуха, великолепная пианистка, никогда не игравшая на публике. А эксцентричной ее считали за то, что в те времена, когда никто об этом даже не задумывался, она была твердо убеждена, что в один прекрасный день люди полетят к звездам.

Я промолчал, он тоже не вымолвил больше ни слова, а лишь тихо встал, извлек из бара бутылку и снова наполнил стаканы.

Наконец я заерзал.

– Она знала. Знала, что на постройку космического корабля и космодрома потребуются дополнительные вложения.

– На это они и пошли. И назвали корабль «Женевьева Лэнсинг». Мне ужасно хотелось назвать его «Мэри Холланд», но я не осмелился.

Я допил виски и поставил стакан на стол.

– Вот что, Кирби. Ты не мог бы принять меня на денек-другой? Мне надо как-то освоиться. Боюсь, что сразу мне будет не по себе.

– Мы в любом случае не сможем тебя отпустить. Нельзя допустить, чтобы ты вернулся. Не забывай, вы с Мэри Холланд удрали пятнадцать лет назад.

– Но не могу же я вечно торчать здесь! Если ты считаешь, что так нужно, я возьму другое имя. Думаю, что спустя столько лет меня никто не узнает.

– Чарли, тебе не придется просто торчать здесь. У нас есть для тебя работа. Быть может, из всех живущих на свете эту работу можешь выполнить только ты.

– Не представляю…

– Я же говорил, что мы можем строить двигатели времени. Мы можем использовать их, чтобы путешествовать к звездам, но не знаем принципа их работы. Мириться с этим нельзя. Работа выполнена меньше чем наполовину. Все только начинается.

Я медленно встал.

– Значит, все-таки теперь Енотов Ручей и я навеки неразлучны.

Он протянул мне руку:

– Чарли, мы рады, что ты нашел свой дом.

Пока мы трясли друг другу руки, я вдруг понял, что вовсе не обязан всю жизнь торчать в Енотовом Ручье: когда-нибудь я отправлюсь к звездам.

Оглавление

Из серии: Серебряная коллекция фантастики

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Фото битвы при Марафоне (сборник) (К. Д. Саймак) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я