9. Броуновское движение
— беспорядочное движение микроскопических видимых, взвешенных в жидкости или газе частиц твердого вещества, вызываемое тепловым движением частиц жидкости или газа. Никогда не прекращается.
Изучая чужое расписание, я заметила на себе несколько удивленных взглядов. Видимо, решили, что я новенькая на потоке, раз около их стенки околачиваюсь. Ан-нет, мне просто нужно знать, когда и где у Довлатова пары. Почему? Потому что я больше не могла выносить эти бесцветные учебные будни без его присутствия.
В один момент я поняла, что мизерное время, проведенное с ним (комиссия, пиццерия, разговор по телефону), было самым чудесным и эмоционально наполненным в моей жизни. И я больше не собиралась жить, не встречаясь с ним, даже несмотря на то, что он, вероятно, забыл о проблемной студентке, разрешив все трудности, которые касались его лично.
Ради возможности просто поздороваться с ним мне придется задерживаться в универе, делая вид, что остаюсь заниматься дополнительно или сдавать какие-нибудь долги, но откуда ему знать, что это не так?
Любоваться его ростом и симпатичной черной бородой только на немых статичных фотографиях мне до одури надоело, вот я и придумала этот «коварный» план. На самом деле, это самое банальное, что можно предпринять. Ольга, конечно, была в курсе, что я бегаю за преподом, и порицала меня за такую слабохарактерность.
«Ты девушка, следовательно, априори горда и недоступна, — говорила она мне со строгим лицом, убежденная в своей правоте. А потом добавляла, радостно хлопая в ладоши и расплываясь в улыбке, — но ради такого медведя я бы и сама побегала!»
Несколько раз Ольга подстрекала написать ему, но раз он сам этого не делает, значит, не считает нужным связываться со мной после того, как наша общая проблема решилась.
— Мужик просто так свой номер не дает! — убеждала Ольга, размахивая миниатюрным пальчиком. — Пойми ты наконец, ты нравишься ему-у!
— Оль, это бред. Мы обменялись номерами только затем, чтобы связываться, когда это нужно по делу, понимаешь? Сейчас уже нет никакой необходимости, и, держу пари, он с трудом вспомнит, кто я такая, если я его увижу и поздороваюсь.
Но Ольга решительно не соглашалась, настаивая на своем. Иногда мне кажется, что она еще слишком чиста, добра и наивна, чтобы принимать этот мир в том же свете, что и я. Уж кого-кого, а мужчин я научилась видеть насквозь, и учуять интерес со стороны сильного пола еще в состоянии. В моем случае им не пахло. Но Ольгу не переубедишь.
— Ты только подумай: он ведь реально помог тебе! Зачем он это сделал, кроме как не из симпатии?
— Он действовал в своих интересах.
— Тогда почему Галя утверждает, что он пялился на тебя всю комиссию?
— Он сказал, что ей показалось, — мрачно ответила я, припоминая тот разговор, а заодно и то, как после него я расхуярила свой телефон.
— О, смотри. Он онлайн, — Ольга показала мне экран своего айфона. Я сморщилась от вида его аватарки, которую видела уже добрую сотню раз. Казалось, она набила на моем зрачке оскомину, и там вот-вот вылезет катаракта. — Извини. Помню, тебе противно. Просто он так часто тут сидит, и почти всегда с телефона. Он пары вообще ведет или как?
Я лишь пожала плечами, уводя глаза в сторону и поднося кусочек пиццы ко рту, но так и не донесла. Константин Сергеевич показался в дверях пиццерии: высокий брюнет нестандартной наружности обратил на себя многие взгляды. Почему же я никогда не видела его раньше в стенах универа? Я бы такое точно не пропустила.
— Пиздец, — протянула я обреченно, — вспомнишь солнце, вот и лучик.
К счастью, Довлатов прошел в дальнюю часть помещения, не увидев меня, хотя я бы и так не позволила ему этого сделать, спрятавшись под стол.
— Оля, прикрой своей широкой мужской спиной.
— А что? Кто там? — не оборачиваясь, застыв на месте, требовательно шипела она.
— Он самый. Надо валить отсюда, — дожевывая пиццу и спешно допивая сок, я исподтишка поглядывала в опасную зону.
— Ты разве не хотела его увидеть?
— Хотела! Но не так внезапно! Неужели непонятно?
— Да нет, понятно, — хихикнула Ольга. — Тогда идем, чего сидишь?
— Погоди, хочу глянуть, с кем он, — глаза нащупали широкую спину, с которой стягивалась светлая ветровка. — Слава богу, спиной сел. Можно еще посидеть. Нет, ты глянь! Он там с девками какими-то! это, вроде, даже с нашего факультета. Твою же ма-а-а-ать…
Захотелось рыдать и смеяться. Захотелось подойти и врезать ему, хотя он ничего обидного не сделал. Но одновременно и сделал. Как и все мужчины, которые даже не подозревают, в какой момент обидели женщину.
— Ян, спокойствие. Он тебе свадьбы не обещал, звезд с неба не доставал. Он свободный человек, тебе ничего не должен. Только его жену должны волновать подобные его посиделки, — незаметно оборачиваясь, Ольга кивнула. — Да. С нашего факультета. Переводчицы. Возможно, они с ним тут по делам сидят.
— Да! Конечно! Как со мной тогда! По делам! Охуеть, какую лапшу он мне повесил. Ходит сюда с каждой встречной поперечной, приятно проводит время с молодыми студентками. А я — снова одна из множества, что желает его компании… Мудозвон. Как я могла в такого втюриться?
— Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей, — цитировала Ольга.
— Ка-а-ак это? А кто мне тут трезвонил, что он ко мне небезразличен?
— Все говорило о том. Все, кроме того, что я вижу сейчас.
— Ну наконец-то получилось тебя убедить, хотя бы на наглядном примере. Блять, как же мне паршиво. Пошли отсюда.
Аппетит пропал. А для меня это вообще-то несвойственно.
Я бросила еду, чего со мной раньше не случалось, и, не глядя в сторону, где сидел Довлатов и его сегодняшний гарем, вышла из пиццерии. Едва за мной закрылась дверь, как я накрыла лицо руками и всхлипнула. Ольга была в таком шоке, что не описать словами. Она никогда не видела, как я плачу. Никто в универе не видел. Все привыкли, что я либо злая, либо саркастичная. Но слезы — это что-то новенькое. Тем более прилюдно.
Раньше я не позволяла себе подобного. Но этот упырь довел меня до невообразимого — напрочь забыть о своих же принципах не показывать слабости толпе. И что со мной? Я не могу себя контролировать и реву непонятно из-за чего. А потому что больно. Почему он не может быть только моим? Как же все это неправильно. Я себя ненавижу за эти мысли.
— Яна, Яночка… ну что ты? Из-за него, что ли?
— Это все так смешно, правда. Говорю тебе. Я хочу смеяться и смеяться над собой и своей глупостью — постоянно. Это же надо, приревновать постороннего мужика! Я такая дура… Оля, ну почему я такая?
— Какая?
— Уродливая! Безнадежная! Почему мужчина, который понравится мне, никогда не обратит на меня внимания?
— Дурочка! — Ольга обняла меня и прижала к себе, всхлипывающую. — Ты очень красивая! А если он того не рассмотрел, то это только его проблемы! Не заморачивайся, он все равно женат. Остальное только на его совести.
— Идем отсюда, — я спешила утереть слезы, чтобы никто больше не был свидетелем вспышки моих нестабильных гормонов. — Я не хочу его видеть, я не хочу встретиться с ним случайно… если он скажет хоть слово, я вынуждена буду ответить, а мне противно даже представить.
— Ну-ну, успокойся. Еще ты не плакала из-за каких-то мудаков!
— Как ты сказала? Ты сказала «мудаков»? — я нервно захихикала сквозь слезы: Ольга не позволяла себе брань. Никогда, вообще. — Как ты можешь говорить такие слова? Я на тебя плохо влияю.
— Ой, я тебя умоляю. Я и сама знаю пару ласковых.
— С кем поведешься, от того и наберешься, — заметила я, и почему-то эта поговорка, прозвучавшая так в тему, просто снесла мне крышу: я безудержно засмеялась, насильно прогоняя из себя тоску и зверскую боль обиды. Обиды, которую он причинил мне, сам того не ведая.
Я достала сотовый, удалила к чертям его номер и решила, что никогда в жизни не опущусь до того, чтобы караулить его у аудиторий, делая вид, что оказалась там случайно. Никогда не стану искать встречи с ним, видеться с ним специально — я не буду так унижаться ради какого-то сраного, женатого, охренительно харизматичного и умного мужика.
А еще я попросила Ольгу больше никогда при мне не упоминать его имени и фамилии.
***
Шло время. Я не видела его нигде, кроме как на фотографиях, которые потихоньку все-таки продолжала просматривать, роняя скупую слезу на клавиатуру.
Вот он где-то в саду, вот в аудитории со студентами, вот — вручает кому-то грамоту, вокруг камеры, вспышки… вот его дети, вот он совсем молодой, пацан еще безусый, с сослуживцами… Глядя на него, я только и могла вздыхать. Что же за вечная несправедливость: кому-то достается такое счастье, которое они и оценить не в силах, а кому-то достается на чужое счастье только смотреть.
Но тяжелее было скрывать эмоции в университете, когда я слышала от кого-то его фамилию. Особенно от старосты. Ведь она произносила ее с такой интонацией и полуулыбкой, будто у нее с ним что-то было. Это не давало мне покоя. И ведь просить ее не делать этого было бы слишком откровенно — она и так уже начала о чем-то догадываться. Было бы о чем.
Когда я видела его онлайн… Я всегда надеялась, что он напишет, и мне становилось хорошо, свободно, легко. Даже какое-то умиление накатывало. Мне нравилось осознавать, просто осознавать то, что он там, по другую сторону экрана, тоже держит в руках телефон, смотрит на дисплей и, возможно, даже видит меня в списке своих друзей онлайн. А может и в списке диалогов, хотя сомневаюсь, что я не откатилась куда-то в самый низ за все все это время.
Смотрит на мою аватарку и безразлично отводит глаза, переходя на другую страницу. Он видит хоть какую-то частичку меня, пусть и состоящую из пары сотен пикселей, но мне и этого хватает. Когда я вижу: Константин Довлатов онлайн, меня охватывает какое-то счастье. Да! Он мне не напишет и даже не подумает об этом. Но он здесь. И я здесь. Хоть такая мелочь нас объединяет. Хоть что-то общее у меня с ним есть… Только этому и остается радоваться.
Каждый день я слушала музыку из его аудиозаписей. Почему я такая дура? Он ведь никогда моим не станет. Пора с этим завязывать. Я как щенок, которого всегда пинали, а потом вдруг погладили по голове. И теперь, из-за этой толики внимания и доброжелательности случайного постороннего человека, я чувствую себя подчиненной, привязанной, готовой посвятить ему всю свою преданность. Даже самой противно.
Боже, будь милостив, пусть я в тебя не верю, но ты ведь знаешь, что я — сплошное противоречие, сплошное противоборство. Так что если я тебя отрицаю, это значит, я прошу у тебя сил… сил вынести все это. Дай мне терпения, дай мне воли, которые были у меня раньше. Почему, полюбив, человек не властен над собой, почему превращается в раба? Почему я не могу приказать себе перестать заходить на его страничку, почему не могу заставить себя не оборачиваться в коридорах при звуке шагов, даже когда точно знаю, что его там быть не может? Почему я так хочу его увидеть, но готова спрятаться, едва он покажется из аудитории?
Я проповедую честность, но вру себе. Я считаю себя смелой и сильной (после всего, что пережила), но на деле оказываюсь трусливой слабачкой. Я ненавижу себя. Моя агрессия — защитная реакция, побочный эффект внутренней слабости. Не могу позволить, чтобы ко мне отнеслись плохо по своему усмотрению, поэтому делаю выбор за них. Я кажусь им тем, что они готовы во мне увидеть. И не хочу, чтобы заметили меня настоящую. Злость как превентивные меры…
Я не понимаю, за что меня можно любить. Но хочу, чтобы меня любили. Хочу взаимности, хочу чуда, которого со мной никогда не случалось. Я хочу уверовать… Обрести надежду на лучшее, веру в будущее, в людей… Хоть единожды.
То, что у меня внутри — в полном хаосе, постоянно движется и меняет направление. И я не могу привести это в порядок.
