Земля Великого змея
Кирилл Кириллов, 2011

Два русича, посланные царем Василием III с тайным заданием на Кубу, оказываются втянутыми в поход Кортеса на столицу империи ацтеков. Авантюра оказывается неудачной. Испанцы разбиты и изгнаны за пределы города. Но непреклонный Кортес жаждет мести и вновь рвется в бой. Новый поход оказывается куда сложнее предыдущего. Коварные индейцы атакуют огромными армиями, заманивают в ловушки, подсылают убийц. Шпионы и изменники, работающие на европейских монархов, строят козни, мешая Кортесу завладеть несметными богатствами империи ацтеков. И даже сама природа, кажется, восстает против конкистадоров, пробуждая на битву с ними древних богов. А любовный четырехугольник, углами своими увязший в обоих враждующих лагерях, окончательно запутывает дело.

Оглавление

Из серии: Земля ягуара

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Земля Великого змея предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© Кириллов К., 2010

© ИК «Крылов», 2011

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Глава первая

Пот заливал глаза, ручьями стекал по спине. Влажный тропический воздух забивал легкие. Каждый удар сердца, с трудом гнавшего по венам густую кровь, молотками отдавался в висках. Плечи ломило от тяжести кирасы. Гудящие ноги не слушались, и с каждым шагом отрывать их от вязкой, жирной земли становилось все труднее. Стертые подошвы зудели. Хотелось прилечь, замереть, отгородиться от всего своей спиной и больше ни о чем не думать.

Но Мирослав не давал роздыху. Он то исчезал впереди за кустами, то возвращался, подгоняя изнемогающего от усталости Ромку, известного в Новой Испании как дон Рамон Селестино Батиста да Сильва де Вилья. А впереди почти всегда оказывалось одно и то же. Очередной отряд, либо криками и песнями загоняющий испанцев, либо сидящий в засаде и ждущий, когда те на них выйдут. Пока у конкистадоров оставались силы и боеприпасы, мешики вели себя осмотрительнее, а потом осмелели. Они устраивали настоящие облавы и травили испанцев как диких зверей. Тех, кто сопротивлялся, убивали, а тех, кто падал обессиленно или изнемогал от ран, вязали и волокли к лодкам, чтобы переправить через озеро в столицу. Но там их тоже не ждало ничего, кроме допроса, издевательств и смерти на жертвенном камне.

Иногда Ромке казалось, что им не выбраться живыми. В каждой тени чудился ему притаившийся враг. За каждым взмахом птичьих крыл слышался шорох оперения мешикской стрелы. Каждый цепляющийся за одежду сучок казался смуглой рукой, впивающейся в одежду и норовящей утащить в кусты. Но каждый раз, когда на молодого человека накатывала паника, Мирослав непостижимым образом оказывался рядом, бросал несколько подбадривающих слов и снова исчезал в чаще, оставляя Ромку наедине с усталостью и страхом.

Когда молодому человеку в очередной раз стало казаться, что он не выдержит, упадет в траву и зарыдает, Мирослав призраком появился из чащобы и скомандовал привал. Ромка облегченно уселся у могучего корня, растирая гудящие ноги. Богатая накидка из перьев, снятая с убитого мешикского касика, намокла, расползлась, и слипшиеся перья осыпались с нее, как с линяющей горлицы. Камзол превратился в лохмотья, покрытые бурыми пятнами высохшей крови, по счастью, в основном вражьей. Панталоны зияли прорехами, из которых скоро начнет вываливаться срам. От одного сапога подметка отлетела напрочь, и даже два локтя пеньки, намотанные поверх, не спасали от щекотки лесного мусора. Голенище второго было сверху донизу издырявлено чем-то тонким и острым. Но кто его так и чем, Ромка припомнить не мог, слишком уж много всего случилось за последнее время.

Похожие следы как-то оставил на его валенке клевачий кочет, когда он сопливым еще отроком приблизился к курятнику. Мерзкая птица предательски налетела со спины и всадила шпоры в ногу прямо через толстенный войлок. Ох и орал он тогда. Совсем, думал, порешит его петух. Но повезло. Кто-то из дворовых подбил злобную тварь поленом и на руках отнес истекающего кровью мальчика в подклеть. Там с него срезали наполненный кровью валенок, перевязали тряпицей и с причитаниями отправили отрока в дом — размазывать по щекам слезы и сопли пред светлы очи приемного отца — князя Андрея. Но тот не стал ругать. Улыбаясь в бороду, выслушал сбивчивый, прерываемый рыданиями рассказ о Ромкиных злоключениях, положил ему на голову широкую, теплую ладонь и сказал:

— Не переживай, петух — птица боевая! В царстве поднебесном, за Великой стеной, его символом отваги и воинского духа почитают. Невелика в том поражении страсть[1].

У Ромки отлегло от сердца. А через две недели, когда раны на ноге совсем закрылись, он рассыпал за амбаром просо, взял у печи медную кочергу и подстерег мерзкую птицу.

Что за морок — оборвал молодой человек нахлынувшие воспоминания. Мирослав пропал. Только что его спина, облитая странным, неуловимо меняющимся под цвет листвы вокруг плащом, маячила среди деревьев — и вот на тебе. Растворился. Хоть бы слово молвил, хотя пора б уже привыкнуть к его молчаливой манере. Мирослав мало изменился с тех пор, как они покинули Москву и отправились в далекое путешествие, казавшееся сперва веселым приключением, но обернувшееся трудным военным походом. Правда, за этот год Мирослав, надо отдать должное, стал относиться к молодому человеку с куда большим почтением, да и Ромка притерпелся к независимым манерам спутника, назначенного ему в слуги, но так и не свыкшегося с ролью.

Мирослав. Москва. Мама. Ее остроскулое, загорелое, с бойкими черными глазами лицо встало перед Ромкиным внутренним взором. Томясь в московских снегах в заточении у коварного князя Тушина, она, наверное, страдает по сыну и мужу. Ведь князь Андрей рассказал ей о своем намерении отпустить ее на все четыре стороны, если отец Ромки, граф Гонсало де Вилья, будет отстаивать интересы княжества Московского в Новой Испании, о чем и хотел сообщить ему через сына. Искушенный царедворец наверняка даже помыслить не мог, до каких высот доберется гордый идальго, убивший Мотекусому и занявший его место.

Однако судьба распорядилась иначе. Мешики восстали, отец был предательски убит, а испанская армия, с которой Ромка прошел от Вера Крус до столицы империи мешиков, разгромлена и выбита за пределы города. Теперь ее остатки добивает кровавый враг, мстя за унижение и разорение страны. Ну да бог с ними, с испанцами, у них теперь своя дорога, у него своя. Нужно успеть вернуться в Москву прежде, чем новости достигнут ушей князя Тушина и он вздумает что-нибудь учинить с его мамой.

Фернандо Кортес Монрой Писарро Альтамирано стоял на невысоком пригорке, скрестив руки на груди. Он мрачно созерцал остатки своей разбитой армии. Исход из столицы Мешико отнял у него все. Золото, артиллерию, людей, честь и уважение. Около тысячи испанцев были зарублены на дамбе, заживо сгорели в махинах-башнях или были утащены мешиками для принесения в жертву своим кровожадным богам. Сколько погибло индейцев-союзников, подсчитать не мог никто.

Но с поражением на дамбах их злоключения не закончились. Свежие отборные силы мешиков количеством несколько тысяч, а может, и несколько десятков тысяч находились в полутора днях пути. В его же отрядах осталось всего около четырех сотен человек, примерно столько же, сколько высадилось с ним на реке Табаско в самом начале похода. Каждый, не исключая самого капитан-генерала, был ранен, а многие не единожды. Порох, пули и стрелы к арбалетам были на исходе, а до спасительной Талашкалы оставалось еще три дня пути по хорошим дорогам. А через эту чащу да нетореными тропами — и все четыре.

Немного примиряло с действительностью, что большинство из оставшихся на дамбах были людьми Нарваэса, которые слишком нагрузились золотом и не смогли удержаться на плаву. Цвет воинства, с боями прошедший от Вера Крус до столицы Мешико, сохранился и мог еще себя показать, но надежда остаться в живых угасала с каждым часом.

К Кортесу осторожно приблизился Педро де Альварадо — кавалерийский капитан, потерявший большую часть всадников и оставшийся без единой лошади. Был он весь перевязан сочащимися кровью бинтами, а цветом лица напоминал выбеленную стену испанской асьенды. После битвы на дамбе, где он демонстрировал чудеса храбрости и чудом вырвался из лап озверевших врагов, его свободный от повязки глаз неугасимо пылал лихорадочным блеском. Врачи говорили, что от заражения крови с ним приключилась лихорадка, но сам Кортес думал, что это проступают наружу горечь поражения и жажда мести.

— Генерал, — вполголоса проговорил он. — Беда!

Дон Эрнан только хмыкнул в ответ. Что могло быть хуже случившегося несколько дней назад? Владеть и повелевать всей страной. Купаться в роскоши. Спать вволю. Есть сколько поместится в не стесненное кирасой брюхо. Отдавать приказы и видеть, как любое твое желание исполняется в мгновение ока и… В одночасье потерять все.

— Сеньор, — настырный Альварадо потряс его за разорванный, прожженный рукав.

Капитан-генерал оглянулся, полоснув друга и соратника жестким взглядом черных вороньих глаз:

— Что вам?

— Вы должны увидеть это сами.

Кортес с удивлением оглядел его с ног до головы. Похоже, Альварадо, сам Альварадо, был чем-то напуган. А чтоб напугать капитана…

— Хорошо, пойдемте.

Скользя по песку гладкими подошвами сапог, Кортес спустился с холма вслед за прихрамывающим на обе кривоватые ноги кавалеристом и направился к неглубокому оврагу за лагерем. К нему оставшиеся в живых рабы-кубинцы стащили умерших за ночь и коротали время, обшаривая карманы и сумки покойных в надежде, что что-то осталось после мародеров-испанцев, первыми обшаривших трупы.

На краю Альварадо остановился и совсем невежливо придержал рукой Кортеса, собравшегося поближе рассмотреть то, ради чего его сюда пригласили. Капитан-генерал хмыкнул и с недоумением посмотрел на восемь завернутых в отрезы дорогой мешикской ткани свертков, уложенных рядком, наособицу от других покойников. Зрелище самое обычное. Конкистадоры и их союзники талашкаланцы десятками умирали от потери крови и грязи, занесенной в необработанные раны, только завернуты тела как-то слишком уж плотно.

Альварадо дал знак одному из суетившихся внизу кубинцев. Тот поколдовал над свертком и потянул в сторону уголок ткани. Генерал отшатнулся. Со дна прямо на него глядели мертвые глаза одного из рабов-эфиопов, которых привезли с собой люди Нарваэса, так бездарно провалившего свое задание. Но не темные зрачки, окруженные посиневшим белком, напугали бесстрашного предводителя конкисты, а многочисленные язвы, покрывающие эбеново-черное лицо.

— Чума? — выдохнул он.

— Лекарь сказал, что оспа, — вполголоса ответил Альварадо. — Но это вряд ли лучше. Если тела не сжечь немедля, вмести с теми, кто их сюда оттаскивал, через две недели мы недосчитаемся половины отряда.

— Сеньор Бог, за что ты посылаешь нам такие… — начал замысловатую тираду капитан-генерал, но осекся. Лицо его нахмурилось, усы встопорщились по-кошачьи, а рука потянулась к эфесу висящего на боку меча. Но вдруг Кортес просветлел. Он повернулся к Альварадо и хлопнул его по раненому плечу, отчего капитан скривился и присел.

— А ведь это… — пробормотал капитан-генерал себе под нос, но мысль не закончил.

Рабы-кубинцы разделывали большими ножами тело умершего раба. Брали эти куски и разносили по округе. Разбрасывали на дорогах, развешивали по ветвям. Несколько особо крупных частей скинули в колодцы, около которых изможденная армия Кортеса останавливалась прошлой ночью. Мелкие ошметки покидали в тянущиеся к озеру Тескоко ручейки. Наконец от могучего эфиопа остался только дочиста ободранный, а может, и обглоданный костяк — рабам выделяли не очень много еды из скудных армейских запасов.

Покончив с мясом, они расселись вокруг скелета на корточках и затянули погребальную песню. Как бы ни кончил свою жизнь человек, его надлежало похоронить с почестями, чтоб его дух упокоился и не приходил мстить тем, кто столь странно проводил его в последний путь.

Глухо ударила в ложе арбалетная тетива, потом еще и еще одна. Толстые болты с чавкающим стуком пронзили обнаженные тела. Двое вскочили на ноги и зайцами кинулись в лес, но стрелы настигли и их.

— Все, уходим, — донесся из-за кустов командирский басок.

— Один жив, кажется. Может, добьем? И стрелы бы надо собрать, — неуверенно спросил юношеский ломающийся голос. — И может, золотишко какое осталось. Пошарим?

— Капитан сказал, кто дотронется до эфиопа или тех, кто до него дотрагивался, — убивать. Рядом с ними лечь хочешь? — посуровел голос командира.

Только удаляющийся шорох листьев под ногами стрелков был ему ответом.

Жаркое солнце мгновенно иссушало влагу, проступавшую на спинах мешикских воинов, посланных для поимки испанцев. Частички соли кололи кожу, вызывая по всему телу неприятный зуд, от чего они чесались и скреблись, как шелудивые псы. Касик Тенокоталь высвистел из серебряной дудочки команду на привал и первым спустился в прохладную балку, окруженную невысокими раскидистыми деревьями. Присев на корточки, он облокотился спиной о пузатый ствол невысокого дерева и потряс флягу. Сухое нутро выдолбленной тыквы ответило неприятным шорохом отколовшихся частичек. Вода закончилась. Он пососал распухший, не помещающийся во рту язык в попытке набрать немного слюны. Тщетно. Надо отправить кого-то наполнить опустевшие сосуды. И за листьями дерева тухутесоко, приложить к зудящим язвам на шее и подбородке. Но сначала воды. Воды.

— Дрыхнешь? — буркнул воин в своей обычной манере, словно сгустившись из воздуха перед затуманенными очами молодого человека.

— Нет, задумался чего-то, — ответил Ромка, украдкой смаргивая предательскую слезу.

— Ты не думай, а зри и слушай. Враги кругом.

— Как там оно? — спросил Ромка, махнув головой в сторону, откуда появился Мирослав.

— Как везде, — пожал плечами воин. — Мешикские дозоры по всем дорогам. На развилках посты. В каждом дюжина, а иногда и поболе. Допрежь кричали много, костры жгли. Не прятались. Но командир толковый, видать, сыскался, научил уму-разуму. Теперь тихо сидят, как росомахи в засаде. Я в одну чуть не попался с разгону.

— И чего? — спросил Ромка, оглядывая его одежду — не появилось ли новых прорех и следов крови. При случае Мирослав не задумываясь пускал в дело свои многочисленные ножи.

— Ничего, — ответил воин, поймав его взгляд и улыбнувшись понимающе. — Отполз. Много их там, связываться себе дороже.

— Так что делать-то?

— Не ведаю. В лесу не отсидимся. Что ни день, то они выгоняют все больше народу на прочес. Уже и крестьян с окрестных деревень сгонять стали. Ставят через сажень по человеку и пускают цепью. Тех, кто от основных сил отбился, как сетью гребут.

В Вера Крус бы, да туда дорога заказана, ее особо охраняют. Заслоны стоят по сотне человек каждый да патрули. У прибрежных городов, что за Кортеса стояли, помощи искать не с руки. Они запуганы сейчас до смерти, а ну как мешики вспомнят, что те испанцам помогали? Чтоб их гнев от себя отвести, скрутят и выдадут Куаутемоку: вот, мол, прими в дар и более на нас не серчай. А там и до жертвенного камня рукой подать. Можно попробовать уцелевший отряд нагнать, он на Талашкалу двинулся, не иначе. Это отсюда сильно восточнее. Но это самый наипоследний вариант.

— Почему? — изумился Ромка.

— Да нехорошее у меня с капитан-генералом случились. Повздорили.

— Ну я поговорю как твой сеньор. Объясню, принесу извинения. Кортес ко мне тепло относится. Извинит.

— Не извинит, — покачал головой Мирослав. — Такое не извиняют.

— Да что у вас вышло-то?!

— Из-за женщины поспорили.

— Из-за какой? Из-за доньи Марины?! Ну ты даешь! — присвистнул Ромка. — Она же…

— Ладно, хватит, — оборвал его воин, пружинисто вставая. — Идти пора.

— Куда?!

— Да в Талашкалу, вестимо, — грустно проговорил Мирослав. — К испанцам твоим. Вместе сподручнее.

— Они такие же мои, как твои, — угрюмо ответил Ромка, вставая с теплой сырой земли.

— Да нет, не такие. Меня они в капитаны не производили, долю в золотой добыче не выделяли, да и… Эх… — Он развернулся и не оглядываясь заскользил меж деревьями. Ромка заспешил следом, придерживая рукой шпагу, последнее не утраченное в передрягах имущество.

Минут двадцать они пробирались сквозь буераки тропического леса в полном молчании. Стремясь заглушить неведомую горечь, Мирослав задал такую скорость, что Ромка с трудом за ним поспевал. В конце концов, окончательно обессилев, он было хотел молить воина о пощаде и привале, но тот остановился сам. Присел у куста, выглянул из-под развесистой кроны и втянул голову обратно. Задумчиво почесал бровь.

— Что такое? Мирослав! — потормошил его присевший рядом молодой человек. Ему непривычно было видеть спутника в рассеянности и задумчивости.

— Странно. Час назад тут мешики стояли. В той вот балочке. Полсотни, не меньше. С мечами своими стеклянными да дубинками. Да на косогоре с луками десятка два. Там, где две дороги встречаются, проезжая да окольная, что в городок ведет. А теперь ни души.

— Так хорошо! — вскричал Ромка. — Пойдем к городу, авось по окраинам пошарим, одежды какой найдем да поесть чего? — Он потер ладонью урчащий от голода живот.

— Глупый ты, — покачал головой Мирослав. — Такие посты просто так не бросают. Либо испанцы сдались и войне конец, либо что хуже стряслось.

— Да что хуже-то стрястись может? — изумился Ромка.

— Вот и я не представляю. Ладно, двинем. Сначала я. Добегу к тому стволу, что на бутыль смахивает. Там залягу и следить стану. А ты сразу опосля, вон в ту ямку. Потом я до косогору. Как подойду — ты вот туда, к елке кривой. Ежели никого, рукой махни, я к дороге спущусь, а ежели кто есть — пальцами кажи, сколько человек. Да за край балки не суйся, вдруг не все оттуда убрались. Понял?

— Sí, mi capitín![2] — съерничал Ромка, молодцевато бросив руку к виску.

Мирослав укоризненно покачал головой и беззвучно нырнул в траву, а вынырнул из нее уже около намеченной канавы. Пересек ее одним прыжком. Перебежал дорогу и упал за стволом дерева. На все про все ушло не более десяти секунд.

Ромка только покачал головой. Его молодое тело никак не могло поспеть за сноровкой бывалого воина. Хоть умом он и понимал, что далось то годами повторений, но сердце все равно завистливо сжималось, когда он видел Мирослава в деле.

Теперь пора. Молодой человек вскочил и, шлепая отваливающейся подошвой, побежал к указанном месту. На заду съехал в неглубокую воронку и выставил из нее голову, как суслик.

Внимательно следивший за ним Мирослав надавил на воздух ладонью, пригни, мол, кочан, и стал карабкаться на песчаный откос. Скользкие корни и ползущий под ногами песок не смогли замедлить его движения. Скрылся за косогором. Ромкина очередь.

Оттолкнувшись руками, молодой человек пробкой вскочил из ямы и побежал, забирая влево, как было сказано. А вот и балочка. На дне что-то виднеется. Мирослав не велел. А… Была не была. Ромка немного изменил курс и выглянул за край. На дне различались четкие следы недавней стоянки. Сырая земля, вспаханная ногами, несколько пустых тыквенных фляг. Щепки. Обрывки веревки. Несколько тонких стволов невдалеке белели свежими сломами. Ромка проскочил дальше, завалился под широколистные ветви с большими красными плодами и замер, стараясь расслышать что-то сквозь стук рвущегося наружу сердца.

Никого. Видать, мешики ушли окончательно и бесповоротно. Да не подстроили б подлости какой. Надо Мирославу рассказать, он опытнее, авось что и сообразит.

Помянутый воин бесшумно сполз с песчаного откоса, залег у самой дороги и словно растворился. Если б Ромка не знал, он бы подумал, что вдоль дороги медленно перемещается небольшой сноп травы или странное растение перекати-поле, которое привозили иногда на потеху из хазарских степей.

Мирослав добрался до места, где косогор упирался в невысокую, отроку по грудь, каменную стену, огораживающую поселение. Ромкин черед. Еще раз прислушавшись и осмотревшись, он вскочил на ноги и побежал, стараясь держаться в тени. Перескочил дорогу, что исчезала в воротах, шириной едва двум лошадям разъехаться. Замер.

Прямо от ворот начинались городские строения. Наперво крытые соломой хижины с маленькими, козе не прилечь, двориками, потом глинобитные беленые домики за невысокими плетнями. В центре, как водится, городская площадь, над которой нависала громада си[3].

Городок утопал в зелени, скрывавшей от глаз путников то, что делается на улицах. Ромка прислушался. Бормотание ветра в кронах, журчание источников, птичьи трели. Все звуки природные, исконные. А женских криков, бряканья посуды, визга непоседливых детей — обычных звуков большого поселения — не слыхать. И едой не тянет, значит, не готовили давненько, несколько часов, не иначе. Только рычание вроде какое-то? Или собаки брешут вдалеке? Показалось? Нет!

Мирослав уже поджидал его, сидя на корточках около одного из привратных столбов, прислонившись спиной к раскаленному за день камню. Ромка пристроился у другого и, стараясь не шуметь, перевел дыхание.

— Кажись, нет никого, — сказал он.

— Вижу, — ответил Мирослав. В его голосе не было удивления. Индейцы часто бросали свои селения при приближении испанцев или иной напасти. — Обходить долго выйдет. С одной стороны холмы непролазные, с другой — река за обрывом. Придется напрямки.

— Что, туда вот лезть? В осиное гнездо прям?

Мирослав кивнул и решительно поднялся на ноги. Уголки его рта обрезали глубокие прямые морщины.

— Быстрее начнем, быстрее закончим.

Они достали оружие из ножен и перешагнули незримую черту, отделяющую город от остального мира. Людей видно не было. Оброненного скарба, битых горшков и забытых кур, безмолвных свидетельств того, что обитатели в спешке покидали свои дома или что их уводили силой, тоже не наблюдалось.

А вот и живая душа. На солнцепеке, прямо посереди мощенной камнем площадки вольготно развалилась палевая собака размером с небольшую овчарку. Глаза ее были блаженно прикрыты, розовый язык вывалился из открытой пасти прямо на белые плиты. Рядом копошились то ли семь, то ли восемь щенков, изредка повизгивая и подлаивая.

Молодой человек сглотнул набежавшую слюну. Этих бы щенков да на вертел. Индейцы собак для того и разводили.

— Ишь, разлеглась, — благодушно проговорил Мирослав: собак он любил больше, чем людей.

— А мешиков-то не видно. Не нравится мне это, — пробормотал Ромка, нервно оглядываясь. — Что ушли, непохоже. Словно пропали все в одночасье. Как Вельзевул унес.

Мирослав мрачно кивнул в ответ.

— Куда ж нам теперь? — спросил молодой человек.

— К святилищу, — ответил воин. — Если кто остался, у храма найдем.

— Так зачем их искать-то, нам бы проскочить по-тихому?

— Лучше узнать, что да как тут было, вдруг жив кто остался и в погоню кинется?

Ромка кивнул. Держа оружие наготове, они снова двинулись вперед, ориентируясь на нависающую над городком срезанную верхушку пирамиды.

С каждым шагом вокруг становилось все мрачнее. Опустевшие хижины и маленькие лачуги смотрелись неприглядно, но не более. Одноэтажные домики без хозяев были мрачны и унылы, а огромные двух — и трехэтажные особняки, из окон которых не долетало ни звука, производили вовсе гнетущее впечатление. Белые хлопчатобумажные занавеси, полоскавшиеся на легком ветерке, заставляли поминутно вздрагивать и оглядываться на движение. К тому же впечатлительному Ромке они неприятно напоминали саваны. Мертвенное спокойствие города нарушали только перепархивающие с ветки на ветку птицы, да бродячие собаки цокали когтями, спеша убраться с дороги незваных гостей. По мере приближения к храму улица становилась шире, заборы росли и отодвигались. Отгораживались от дороги канавами, больше похожими на рвы с накидными мостами. Дома отползали в глубь дворов, так что с улицы оставались видными только террасы и парапеты на плоских крышах.

Мирослав отчаянно крутил головой. Умом он понимал, что в городе никого нет, но привычка не давала оставить без надзора места, откуда твердая рука могла метнуть копье или пустить стрелу. Словно река в озеро, впадала улица в городскую площадь саженей двухсот в поперечнике, в самом дальнем конце которой возвышался си — ступенчатая пирамида из тесаных камней в человеческий рост. Вопреки обыкновению, на срезанной ее верхушке не курился дымок жертвенного костра.

Вот уж совсем дико. Мешикские храмы никогда не пустели совсем. Даже в самый разгар войны, посреди жестоких боев, пока оставался хоть один житель, он поддерживал жертвенный огонь и делал богам хоть какие-то подношения, дабы не забыли, не отвернулись.

Мирослав поднял руку, давая сигнал остановиться, но Ромка и так не собирался приближаться к буро-зеленоватому завалу около входа в храм. Его глаза уже явственно различали, из чего он состоит, но мозг не хотел верить. Все население города было здесь. Мужчины, женщины, дети внавал лежали вокруг храма. Судя по напряженным позам, неестественно вывернутым конечностям и перекошенным, начавшим потихоньку разлагаться лицам, смерть их не была легкой. Над телами роились тучи мух, сытые собаки лениво рылись лапами и мордами, выискивая кусочки повкуснее. Невдалеке прохаживались огромные черно-белые птицы с мощными кривыми клювами и маленькими головами на длинных сине-розовых шеях. Они явно побаивались собак и скромно дожидались очереди принять участие в трапезе.

Судя по скудости одежды — перья, бусы да набедренные повязки, во дворе приняли смерть бедные жители. Богатым выпала сомнительная честь отдать богу душу в храме. Постепенно из общей массы стали вырисовываться детали. Женщина, прижимающая к груди младенца, подросток-водонос, так и не дотащивший лохань с водой до рук страждущих. Мужчина с многочисленными шрамами и широкой костью воина, сжимающий в руке копье, бесполезное против невидимого врага. И на всех телах огромные, с орех величиной, оспины.

— Вот оно, значит, как? — долетел до Ромкиного слуха голос Мирослава. — Мор.

— Чума!!! — выдохнул Ромка и почувствовал, как слабеют его ноги.

— Не чума. Оспа скорее, — проговорил Мирослав, вглядываясь в лица умерших. — Вон, вишь язвы какие на лицах. Давай отойдем, как бы нам не подхватить.

Пред Ромкиным мысленным взором встали страшные картинки из медицинских фолиантов Андрея: бредут по пустым улицам мимо горящих костров врачи в костюмах из кожи и масках птичьего вида. В клювах смоляные травы; в руках жезлы с ладаном от нечистой силы. А в отверстиях для глаз поблескивают стеклянные линзы.

— Это кара божья, ее никто не минует, — обреченно вздохнул Ромка.

— С чего ты взял? Болезнь это. Аки горячка али соплетечение.

— Но в книгах пишут, что от миазмов[4] чума бывает. Правда, гнилостью тут не пахнет, — скорее по привычке заспорил Ромка. — А газы сии, как писал ученый муж Ганеман, шибко вонять должны. Но может, тут такие газы?

— Малярию, холеру азиатскую скорее в болотистых местах подцепить можно, где воняет, то верно. А вот чума или оспа и в пустынях свирепствует, где ничего не гниет, а все высыхает. Знал о том твой муж? Половина мракобесами написана, вторая — неумехами глупыми, которые к больному-то на сажень подходить боялись.

— Отчего ж книги пишут? И зачем тогда печатают? — ехидно спросил Ромка, остановился и вырвал ладонь из деревянной руки Мирослава.

— Да за ради славы все. Вот, мол, я какой. Гоголь-птица. Сейчас всех научу, как жить, как думать, как пить, как есть, как умирать. А сам-то отродясь ничего, кроме репы, не жрал, да опаснее похода за ней на рынок не переживал. Запомни, Роман, писатель — это либо человек, который понимает меньше нашего и пытается свои мысли в порядок привести, на бумагу излив. Либо тот, кто приключений хочет, да боится отправиться, вот и сочиняет всякое, вместо того чтоб плащ надеть да за дверь выйти.

— А как нам дальше-то? Миазмы ведь?

— Что б ни было, соваться туда не след. Даже краем… Вот что, сбегай-ка к косогору да притащи песочку поболе. Только не с верху копай, а из глубины, на ладонь или глубже.

Ромка недоуменно почесал в голове, но спорить и перечить не стал. В трудных ситуациях он верил Мирославу больше, чем заступничеству Девы Марии и двенадцати святых апостолов. Со всех молодых ног он кинулся исполнять приказание и уже через десять минут вернулся с полными горстями сырого и тяжелого, как могильная земля, песка.

Мирослав решительным движением оторвал от подола рубахи две полоски ткани. Внимательно осмотрел, даже понюхал зачем-то и накинул молодому человеку на вытянутую руку ту, что почище. Присев, разложил другую на колене. Сгреб с Ромкиной ладони одну горсть песка, высыпал на тряпицу. Разровнял горку и завернул. Закрутил концы тряпки, отстегнул от пояса флягу и щедро полил водой.

Ромка во все глаза пялился на мелькание его рук.

— Чего застыл? — буркнул Мирослав. — Делай как я.

— А зачем это… Эта… Оно?

— От миазмов предохранит, — коротко ответил воин.

Подняв полоску к лицу, он завязал концы на затылке и сделался похож на благородного разбойника из галльских сказаний.

Ромка тоже справился с задачей и подставил получившуюся маску под обильную струю из фляжки Мирослава. Повязал на лицо, поправил, чтоб не мяло нос и не шлепало по губам. Воин проверил, плотно ли сидит на Ромке маска, подергал вверх-вниз и остался доволен.

— Теперь пойдем.

Ромка, стараясь лишний раз не вдохнуть отравленного оспой воздуха, кивнул и побрел вслед за Мирославом. Бочком, не отходя от стены, они прошли четверть окружности и свернули на боковую улицу.

Воин остановился, попятился назад, чуть не отдавив молодому человеку ногу. Посередине мостовой лежали несколько раздутых тел. То ли пытались искать защиты в храме и сил не хватило, то ли, наоборот, пытались уползти от смерти и не смогли. Все трупы были обезображены. У кого-то не хватало руки или ноги. Лица некоторых покрывала ужасающая короста из выболевших язв. Только одно лицо не тронули болезнь и собаки — лицо молодой девушки. Развернутое вверх, оно смотрело в прозрачное голубое небо угольными глазами, в которых читалось: «За что?»

Мирослав остановился:

— Дальше ходу нет, давай назад, по другой улице спробуем.

— Откуда ж напасть такая? — не выдержал молодой человек.

— Из земель, что за сарацинскими лежат. Эфиопии и других, — глухо буркнул из-под маски Мирослав.

— Откуда ты знаешь?

— Да все напасти оттуда. Чуму, от которой в Европе две трети людей вымерли, крестоносцы с собой привезли. Наказал их Бог за то, что Символ веры на дурное использовали. Крест опоганили.

— Да как же на дурное? Гроб Господень от неверных спасти хотели, — вскрикнул Ромка.

— Ежели б хотели, так спасли б. А то поехали, пограбили, порезали, пожгли, и все под знамением креста, да обратно, в родные замки. Вот и случилась напасть, от которой меч не помогает. Да еще и проказа и многие хвори в придачу.

— Но всеблагость и всемилостивость Божья?

— А тебе было б приятно, если б прикрываясь именем сеньора Рамона Селестино Батисты да Сильва де Вилья кого-то грабили, убивали и насиловали?

— Нет.

— Вот и Богу неприятно.

— Ну а оспа-то откуда здесь взялась? Эфиопия-то за морем. — Ромка поспешил перевести разговор с неприятной темы.

— Оттуда же. От эфиопов. Сейчас у испанцев да португальцев принято рабов себе из эфиопов да нубийцев набирать — ниггеров по-ихнему. Я у людей Нарваэса в прислуге пару видел. Наверное, кто-то из них болен был. Вдохнул-выдохнул пару раз, и началось.

— А у нас на Руси почему таких бед не случается?

— А что в твоих книгах про то сказано? — ехидно спросил воин.

Казалось, он и сам рад поговорить, чтоб отвлечься от груды тел вокруг пирамиды.

— Ничего не говорят. Кто-то упомянул: мол, славяне к зверям ближе, чем романцы, оттого и человеческими болезнями реже болеют, все больше звериными, неведомыми. Я б тому писателю… — Ромка выразительно взмахнул шпагой.

— Да уж, — протянул Мирослав. — Умники. У нас мор всякий тож бывает, но редко и там, где теплее. А в Московии, Новгородских землях и далее на север зимы холодные. Воздух так промерзает, что миазмам или иным каким пакостям ходу нет. Дохнут на морозце-то русском. А бритты да франки тоже додумались про то и костры на улицах жгли во время чумы, чтоб миазмы те погорели. Да разве весь эфир выжжешь?

За разговорами они обошли половину площади и добрались до другой большой улицы. На ней не было заметно пораженных болезнью тел.

Мирослав остановился. Молодой человек журавлем замер позади него с поднятой для шага ногой. Воин снова двинулся вперед, поводя головой из стороны в сторону. Ромка пошел за ним, отчего-то стараясь ступать след в след. Так они добрались до следующей улицы. От развилки обе дороги круто сбегали вниз с высокого холма, а что делалось у подножия, было не различить за бровкой.

Мирослав поднял руку, приказывая Ромке остановиться и спрятаться, а сам нырнул в тень, отбрасываемую тянущимися из-за заборов ветвями, и исчез, как не было. Молодой человек присел рядом с кустом на развилке, чтоб видеть одновременно обе дороги, подтянул длинные ноги и принялся ждать.

Тут же нестерпимо зазудела немытая несколько дней шея. Заболели ступни, намятые прохудившимися сапогами, заурчало в животе и засвербило в носу. Стараясь поменьше шуметь и не задевать ветви, он принялся одной рукой чесать все доступные места, а другой разминать пальцы ног. Ему очень хотелось снять сапоги и вытряхнуть из них мусор, но это было бы слишком шумно и потому опасно в хоть и мертвом, но, скорее всего, враждебном городе.

Сколько он ни прислушивался, все равно пропустил возвращение воина.

Тот критически оглядел замершего в нелепой позе — одна рука пальцем в носу, другая по запястье в сапоге — молодого человека и опустился рядом. Помолчал.

— Ну что там? — не выдержал Ромка, вытаскивая палец из носа.

— Отряд. Тот, что с развилки.

— Живые? — спросил молодой человек, уловив в голосе воина затаенную горечь.

— Несколько. Отползли и умирают. Остальные все вокруг носилок лежат. Не дышат.

— Каких носилок?

— Самодельных. Касика умершего несли куда-то. Да не донесли. Сами откинулись.

За проведенное вместе время Ромка успел неплохо узнать характер своего попутчика. Смерть в бою Мирослав почитал славной и никогда не грустил по этому поводу. Но вот убийства беззащитных, болезни и казни больно ранили давно, казалось, покрывшуюся непробиваемым панцирем душу. За эти скрытые чувствительность и доброту многие, в том числе и Ромка, прощали Мирославу немало. Хотя и желающих русскому воину самой лютой смерти наверняка было с избытком.

— Что делать будем? Добьем или обойти попробуем? — спросил молодой человек.

— Добить бы хорошо. Мучаются. Да приближаться опасно. Вот самопал бы… Ладно, некогда мечтать, как мыслишь, по боковой улице или дворами?

— Мыслю, по боковой. Во дворах не видно ничего, как знать, на что нарвешься. А тут хоть в две стороны обзор.

— И я так мыслю. Идем.

Солнце взошло в зенит. Потоки света отвесно лились на землю. Ветер гонял меж деревьями облака жара, не принося прохлады медленно варящимся легким. Сердце с трудом гнало по венам тяжелую загустевшую кровь. Переулок постепенно превратился в тропинку, зажатую меж плетней, на кольях которых висели глиняные горшки местного производства. Совсем как в Малороссии. Потом и тропинка покрылась густой, сочной у корней и выгоревшей на кончиках листьев травой, напоминающей болотную осоку.

Воин осмотрелся, подумал и, кинув саблю в ременную петлю, взялся за край одного из плетеных заборов. Хекнув, подбросил тело вверх. Плетень зашатался, осыпался глиняными горшками и стал заваливаться. Кошкой извернувшись в воздухе, Мирослав приземлился с той стороны. Одернул драную рубаху и как ни в чем не бывало зашагал прямо по грядкам, усаженным жирными зелеными стеблями с маленькими бело-желтыми цветками, густо разбросанными по макушке. Ромка осторожно наступил на поваленный забор. Перешагнул и бросился догонять Мирослава, рукой придерживая стукающую по губам маску.

Оглавление

Из серии: Земля ягуара

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Земля Великого змея предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Несчастье (др. — рус).

2

Слушаюсь, мой командир! (исп.)

3

Мешикский храм-пирамида.

4

По представлениям средневековых людей, вредоносные газы, исходящие из земли и вызывающие болезни. О бактериях догадывались немногие.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я