Идол липовый, слегка говорящий (Николай Бахрошин, 2009)

Александр Кукоров, молодая звезда столичной «желтой прессы», – один из чудом уцелевших во время катастрофы пассажиров вертолета. Он и его товарищи по несчастью – в самом сердце глухого сибирского края. И найти помощь будет нелегко. «Тайга – закон, медведь – хозяин», – гласит любимая поговорка жителей этих десятилетиями оторванных от цивилизации мест, где практически невозможно выжить. Здесь Александру предстоит встреча с людоедами и хранящими древние мистические секреты казаками-староверами… Здесь, ценой смертельной опасности, он раскроет тайну загадочного Липового идола…

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Идол липовый, слегка говорящий (Николай Бахрошин, 2009) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 1

Для Александра Кукорова, научного обозревателя популярной газеты «Экспресс-факты», выступающего на ее «желтых», как лимон, страницах под громким псевдонимом «Саша Кукорекин», командировка на Север не задалась с самого начала. Он понял это еще неделю назад, когда самолет только разбегался по полосе столичного аэродрома. Ничего хорошего его не ждет, кроме старой, доброй головной боли. Та точно ждет и надеется.

Во-первых, он забыл дома шведский перочинный нож с ножницами, штопором, открывалкой, отверткой и множеством других полезностей. А он его никогда не забывал, вещь такая, что в каждой командировке пригождается неоднократно. А заусенец появился на ногте еще в Домодедове – дернул ноготь, возившись с заедающим замком сумки. Теперь заусенец шершаво цеплялся за все матерчатое, но подхватить его без подручного инструмента никак не удавалось. И где он вообще, любимый нож, не потерялся ли? Жалко. Между прочим, подарок. Удобная штука, в магазине такие по сто пятьдесят баксов, не меньше…

Во-вторых, зачем главный редактор Гаврилов погнал его в эту командировку – оставалось загадкой. Да, ежегодный слет шаманов северных народностей. И что? На то он и ежегодный, что давно уже перестал быть событием, достойным чего-то большего, чем упоминание в новостной колонке… Понятно, попал под горячую руку главного. Подвернулся, как враг под саблю. Только материал минимум на полосу с него все равно будут требовать. И что писать?

А в-третьих, – это все ерунда! Просто было некое предчувствие, тревожило что-то в глубине души, как заусенец на ногте раздражал руку. Конечно, можно было списать все на похмелье, на противоположно-сумеречное состояние души после вчерашнего вечернего просветления за рюмкой крепкого на пару с коллегой-обозревателем Мишкой Бломбергом.

Увлеклись, как всегда, они с Бломбергом всегда увлекаются. А теперь нервная система сигнализирует дурными предчувствиями, что такая жизнь до хорошего не доведет. Можно понять: система тоже жить хочет, праздника хочет, а не алкогольного отупения… Остается не обращать внимания, уговаривая себя, что его дело маленькое, дело подневольное, послали – поехал, приказали – под козырек. Торчать там он не собирается, раз-два – и обратно. Не в первый раз.

Но тревожило…

Из Москвы Саша добирался в тундру четыре дня. Для обозрения местных, голых, как лысина, красот под низким северным небом ему хватило нескольких минут. За десять лет своей журналистской карьеры он наездился по разным медвежьим углам и родную страну знал не по учебнику. Везде, в сущности, одно и то же. Бескрайний простор территории и удивительная убогость существующих на этих просторах людей, вынужденных выживать даже в мелочах. Плюс к этому – на севере страны холодно, а на юге теплее. Хотя, понятно, и этот факт ни для кого не новость. Не эксклюзивный фактик, надо признать.

Дальше начались трудовые будни. Условия – самые приближенные к первобытно-общинным. Ночевать пришлось в брезентовой палатке геодезиста Ефимова, на надувном матрасе, устланном сальными телогрейками, несмотря на которые спина по ночам нещадно мерзла. Что поделаешь, вечная мерзлота под ногами, зато мошки нет, повезло, ее сезон кончился, утешал его оптимист Ефимов, неторопливый словом и делом коренной северянин из Мурманска. Действительно, оставалось утешаться только отсутствием мошки, других поводов не наблюдалось.

С репортажем не клеилось. За всем, что он наснимал и наинтервьюировал, не стоило даже выезжать за пределы МКАДа, Саша сам понимал. Все это мусор и лирика, обычно говорил в таких случаях Гаврилов, небрежно смешивая эти два понятия, как остервеневший над уравнениями технократ.

Ежегодный и межнациональный слет шаманов северных народностей – это только звучит красиво, особенно в московском офисе редакции, где все бойко щелкают по клавиатурам и обозревают мир через Интернет. На месте колдовской шабаш оказался грандиозной, профинансированной из местечкового бюджета пьянкой племенных старейшин с использованием «Стеклоочистителя бытового» (78 градусов крепости, 146 руб. 40 коп. за 5 литров) и жидкости для размораживания замков «Солнышко» (92 градуса, 61 руб. 17 коп. за 2 литра). Закусывалось все это безобразие свежей оленьей убоиной с кровью и остатками жесткой шерсти. Маленьких, грязных оленей с большими, покорными глазами резали на глазах у всего остального стада и потом долго пластали на дымящиеся куски. Подобная закуска, естественно, не добавляла привлекательности вонючему, как ароматизированный ацетон, «Стеклоочистителю бытовому» и «Солнышку», радующему глаз насыщенным цветом образцово-показательного анализа мочи.

Целых три дня Саша пытался добиться от беззубых шаманов ярковыраженного колдовства или хотя бы фотогеничного камлания, но те или сразу впадали в ступор, или долго щурили без того узкие глаза, разводили руками, моментально переставали понимать русский язык и переходили на подвывающие речитативы предков.

Немного выручил Ефимов. Он привез литр спирта, при виде которого шаманы напряглись и язык старшего брата по этносу мало-мало вспомнили. Даже изобразили нечто колдовское и с бубнами на фоне приспущенного, незаходящего солнца и трепещущего от ветра костра. Была бы у него телекамера, что-то могло бы получиться, но на фото картинки выходили жидкими. Саша навскидку мог бы назвать десяток московских фотографов, у которых подобная съемка уже лежит дома не первый год. За этим опять-таки не стоило ездить и студить на вечной мерзлоте спину, если не поминать остальные части тела…

Крепко поразмыслив над идиотичностью ситуации в целом, Саша вдруг припомнил, что видел дома у коллеги-обозревателя Мишки Бломберга потрепанную книжку хрущевских времен «Сказки и легенды народов Севера». Пока Мишка бегал за пивом, Саша пролистал ее от нечего делать. Ничего себе книжечка, вполне насыщена разными причудливыми легендами с соответствующим этнографическим антуражем. Наверняка книга до сих пор лежит у Мишки, он к книгам относится трепетно, в отличие от всего остального… Таким образом, фактурная основа будущего материала была нащупана:

«И вот мудрый Огы протянул руку к Солнцу и сказал: „Отныне ты будешь светить для всего моего рода!“

«Хорошо, – ответило Великое Солнце», я буду светить для твоего рода! А ты, сволочь, перестанешь за это литрами жрать стеклоочиститель!»

И пошел в свой чум мудрый Огы, и немало пригорюнился по дороге, однако. Что делать, куда еще девать спиртосодержащий продукт, как не внутрь, если в тундре одно стекло на десять дневных переходов собачьей упряжки?

Вот так рассказывает нам древняя, как кости мамонта, легенда маленького народа…

И пусть великим Огы подавится главный редактор!

Аминь!»

Что-нибудь в этом духе, однако…

Гаврилов, если его не устроит, пусть сам отправляется жевать сырую оленину с жидкостью для размораживания замков в качестве аперитива, распалял себя в душе Саша. Вот на это интересно было бы посмотреть, за такое зрелище можно даже «Солнышком» чокнуться!

На следующий день Ефимов определил его на случайный вездеход, тепло и матерно попрощался и похлопал по спине на удачу. Вездеход, урча дизелем, бодро двинулся в сторону вертолетной площадки, оставляя в тундре, как говорят, много лет не затягивающиеся гусеничные следы. Саша трясся на ящиках и коробках, через овальные бортовые окна тундра представлялась бескрайней, и переживать за гусеничные следы казалось здесь таким же глупым занятием, как собирать бумажки на пляже юрского периода.

* * *

Расслабился он все-таки рановато, в этом можно признаться… На вертолетной площадке Саша познакомился с двумя геологами и выпил с ними нормальной заводской водки. После «солнышков» не так плохо даже в сомнительном исполнении местного разлива.

Геологов звали Петром и Павлом. Саша, конечно, не удержался, сразу поехидничал над таким апостольским сочетанием имен, не без этого. Бородатые геологи реагировали на его подначки добродушно и угощали столичную знаменитость вкусной рыбой домашнего копчения, разложенной на родных «Экспресс-фактах». Видел бы Гаврилов такую популярность пополам с рыбьим жиром, надулся бы от гордости, как индюк, это точно. Ко всему прочему, главный – отчаянный патриот собственной газеты.

Оба геолога были высокие, плечистые мужики звероватого вида. С первого взгляда они показались Саше похожими друга на друга, как братья. Только у Петра борода в рыжину с проседью, а у Павла – более гнедая. С собой везли такие же одинаковые брезентовые рюкзаки и зачехленные ружья. Павел, более общительный и веселый, чем Петр, к тому же оказался горячим поклонником «Экспресс-фактов». Мало того, даже знал научного обозревателя Сашу Кукорекина и с удовольствием его читал.

– А что, хорошая газета, – одобрял он. – Большая, бумаги много, и дешевая, опять же. И почитать можно чего-нибудь и вздрочнуть на картинки, опять же. Не, хорошая газета… Автограф оставишь?

– Без проблем, – пообещал Саша. – Могу прямо на газете. Только, если можно, не там, где ты уже вздрочнул.

Братья-геологи, на столичный взгляд слегка заторможенные, как и все северяне, сначала подумали, а потом развеселились его словам. За это нужно было немедленно выпить. Как и за все остальное.

Вертолетная площадка (назвать ее аэродромом действительно не поворачивался язык) представляла собой голую бетонную полосу прямо посреди тундры. Впрочем, здесь из-за горизонта поднимались туманные очертания сопок, это делало пейзаж не таким плоским. На краю площадки стоял щитовой деревянный дом, означавший собой административное здание, и домик поменьше непонятного назначения, к тому же запертый на ржавый амбарный замок. Неподалеку кренился набок наполовину разобранный вертолет ядовито-рыжего цвета. Его грязно-масленые внутренности были вывалены прямо на бетон, как кишки раненого зверя.

Рейсового вертолета пока не наблюдалось. Борт ожидается только к вечеру, а скорее всего завтра с утра. Так сказала пожилая скуластая буфетчица с откровенно монголоидными чертами лица. А если не с утра – то к обеду точно появится. Или, опять-таки, к вечеру.

К завтрашнему. Может быть. Потому что лететь должен Васька, его рейс по графику, а Васька, известное дело, шалопут, каких поискать. Три раза уже женился, а толку чуть. Поживет как человек год-полтора и снова в шалопутство. А девки мучаются, между прочим, девок жалко, обстоятельно поведала буфетчица, неторопливо раскрывая биографические подробности неведомого Васьки.

Каким образом из многоженства пилота, который, ко всему прочему, шалопут, вытекает график движения рейсовых вертолетов, Саша понять даже не пытался. Ясно было одно: быстро отсюда не улетишь и нужно обживаться.

Сам буфет был деревянной стойкой в углу дощатого зала. На ней – несколько тарелок крупно нарубленных бутербродов с колбасой и сыром. Там же находился большой электрический чайник и, в гордом удалении от всего, пластиковый ценник с лаконичной надписью «10 р.». К чему он относился, Саша так и не понял, бутерброды и чай с кофе широколицая буфетчица продавала по другой цене. Остальной ассортимент под ценник тоже не подходил. За спиной у буфетчицы громоздились деревянные полки, где построились по своему внутреннему ранжиру пачки сигарет, бутылки и банки с пивом и разноцветные, ядовито-синтетические ликеры с яркими этикетками, пропавшие с московских прилавков уже много лет назад. Еще выше, под самым потолком, висело грозное предупреждение: «Крепкие напитки не отпускаются». Словом, бытовой уют все-таки имел место, несмотря на то что водка пребывала под прилавком в бессрочном рабстве и выдавалась только в знакомые руки и с подпольной наценкой.

Местный летный мужик в синей фуражке и телогрейке с оторванными рукавами поверх голубой десантной тельняшки скептицизм буфетчицы по поводу прибытия Васьки не подтвердил, но и не опроверг. Отделался многозначительным хмыканьем. Он неустанно сновал по залу между рядов деревянных скамеек с неудобными спинками. Вид у него был до крайности деловой, но что он делал – оставалось загадкой. Время от времени он нырял в одну из дверей с предупреждающими надписями «только для персонала», потом снова возникал в общем зале, где мотался из угла в угол, суетно, как разболтавшийся маятник. Как понял Саша из разговора геологов, звали его Егорыч. Больше в зале никого не было, и это тоже косвенно подтверждало, что борт можно скоро не ждать.

Получив автограф поперек свежей, еще не дроченной страницы, Павел окончательно расчувствовался и купил у буфетчицы вторую бутылку водки угостить столичного журналиста, раз выпала судьба встретиться со знаменитостью. Знаменитость кривляться не стала и с удовольствием угощалась. А геолог рассказал, что из творчества Саши Кукорекина ему особенно запомнился репортаж, как тот, в составе научной экспедиции, поймал в Уральских горах снежного человека, подманив его тухлой рыбой с расстояния десяти километров и набросив на него с верхушек деревьев рыболовецкую сеть с траулера.

– Слушай, он что, действительно так любит тухлую рыбу, что с десяти километров на нее идет? Далеко все-таки… – доверчиво поинтересовался Павел.

– Любит – не то слово. Балдеет от одного запаха, – подтвердил Саша, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

– Гадость же! – сказал Петр и поморщился.

– Ну, он же не совсем человек, – оправдал его Саша.

– А кто?

– Промежуточное звено. Тупиковая ветвь эволюции, – туманно объяснил Саша.

Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется, так, кажется, если словами Тютчева? Вот – напишешь какую-нибудь ахинею между делом, а народ запомнит, оказывается, думал Саша, потирая ладонями горящие, деревенеющие щеки и чувствуя, как неуклонно и поступательно пьянеет. Жить в вертолетном буфете становилось все уютнее, а геологи – все симпатичнее.

Репортаж о поимке снежного человека был однажды вечером придуман совместно с Бломбергом в редакционном баре. Положение, как всегда, сложилось критическое, завтра нужно было сдавать что-то в номер, а, кроме снежного человека, ничего в голову не приходило. Пришлось ловить его наскоро. Тогда, помнится, им обоим казалось, что рыболовецкая сеть выглядит не слишком убедительно, рыболовные траулеры в Уральских горах не изобилуют. Но главное, чтоб Гаврилов не придрался, а народ поймет, решили оба. И точно. Павел о происхождении сети не допытывался, его интересовали другие подробности. Что снежный человек ест, употребляет ли алкоголь, живет в гнездах или в пещерах, умеет говорить по-русски или только по-своему? И вообще – какой он?

Выпив водки, Саша рассказал, что снежный человек большой и мохнатый. Пахнет странно, как травяной чай, если туда добавить естественных отправлений, на ходу придумал он. Потом, чтобы не увязнуть в подробностях, как шпион на перекрестном допросе, Саша напомнил, что снежного человека хоть и поймали, но ненадолго. Не успели толком исследовать. Репортаж заканчивался тем, как ночью пленник прогрыз сеть передними резцами и опять ушел на волю в хребты. Естествоиспытателям осталась лишь порванная сеть, снимок которой был напечатан в газете в качестве доказательства. Эту фотографию Саша нашел в каком-то польском журнале, а верстальщики отсканировали.

Дырки в сети действительно выглядели убедительно.

– Нет, но сеть-то! Она же прочная. Он небось и людей покусать мог, с такими зубищами… – охая, предположил Павел.

– А он и покусал, – не стал спорить Саша.

– Тебя?!

– Не меня. Одного из ученых.

– И что с ним было?

– Лечили долго потом, чуть руку не оттяпали. Потом хотели орден дать. Как пострадавшему на благо науки на боевом посту.

– Дали?

– Нет, передумали и дали медаль, – рассказал Саша.

Павел сочувственно кивал головой.

– Интересная у вас, журналистов, работа, – позавидовал он.

– Интересная, – сдержанно согласился Саша.

Врать в глаза приятному человеку было все-таки не ловко, это не бумага, которая терпит все до полного стоицизма. Но честь издания приходилось поддерживать. А что делать, судьба такая… Так обычно оправдывался Мишка Бломберг, когда начальство шпыняло его за запойные художества.

* * *

Грустно, когда проходит земная слава – это так. Но еще более грустно, когда она даже не начинается. Это уже собственное Сашино примечание к общефилософскому постулату. Вывод, который копится годами, как зубной налет.

Писать рассказы Саша Кукоров пробовал еще в детстве. Родителям нравилось, а друзья хвалили, называя «почти как настоящими». В старших классах он, неожиданно для себя, рассыпался пачкой стихов. Друзья опять терпеливо слушали, девушки одобряли, но журналы упорно не печатали. Тем не менее он искренне считал их блестящими, допуская, в качестве компромисса, лишь недостаток литературного образования, на которое ему указывали редкие редакционные отзывы. Этот недостаток он решил восполнить на факультете журналистики МГУ.

После школы поступить не получилось. Военкомат подгреб его в армию, и два года Саша честно отдавал долг Родине, охраняя в сибирской тайге склад со списанными ракетами. После армии поступление в МГУ наконец состоялось. Через год-два, отойдя от оглушающей тупости армейского быта, он опять начал писать для души, но без большого успеха. Новое, литературное образование уже не позволяло считать свои опусы шедеврами. Тем не менее отучился он сравнительно неплохо, диплом получил, а что еще?

Его журналистская карьера началась лет десять назад, когда Александр Кукоров, тогда еще молодой начинающий выпускник журфака МГУ, впервые выступил на страницах забытого теперь молодежного еженедельника, куда его притащил товарищ по факультету. С тех пор он регулярно выступал на всевозможных страницах в качестве штатного корреспондента, сменив за это время несколько редакций. В принципе стаж. В этой бесшабашной профессии, где день – за три, а две белых горячки – за одно полноценное помешательство, очень даже приличный стаж…

Нет, когда-то он честно пытался если уж не сжечь глаголом, то хотя бы пободаться с основами. Ездил по горячим точкам, вел политические расследования и делал лихо закрученные криминальные репортажи. Славы, конечно, не было, в газетной журналистике громкой славы вообще не бывает, это не телевизор, что быстро делает известной любую голову, способную шевелить губами. Но определенная известность имела место, этого не отнять…

Теперь не пытался. В смысле – жечь глаголом и бодать основы под корень.

Во-первых, весь этот стремительный бег по кругу, бесконечный, как броуновское движение молекул, уже надоел. Может человеку надоесть изо дня в день писать одно и то же?

А во-вторых, три года назад «Экспресс-факты» купил другой хозяин, и газета начала неотвратимо «желтеть», специализируясь на шоу-бизнесе и окружающих его скандалах. Наш интерес заключается сейчас в том, что ниже пояса, подчеркивал новый главный редактор Гаврилов. Потому что именно такая, открытая, правдивая и обнаженная пресса нужна народу!

Аминь! Все встают и обнажают, чего не жалко… Вот так всегда, ехидничали они с Бломбергом в кулуарах, – все знают, что нужно народу, кроме самого народа, который знает одно – ничего ему на хрен не нужно.

Сам Бломберг, он же, согласно творческому псевдониму, Миша Холмогорский, второй и последний сотрудник их «Отдела эксперимента», занимавшегося всякими околонаучными проблемами, часто называл периодические издания «кладбищем погибших кораблей». Мол, молодые, талантливые приходят в редакции на всех парусах, а здесь – штиль, здесь нужно гнить вместе со здоровым коллективом, трудолюбиво писать чепуху изо дня в день, полоскать горлышко и обрастать со стороны донышка ракушками профессио-нальных связей. Сравнение, конечно, вычурное, но, по сути, верное. Из лишнего – здесь только талант, утверждал Бломберг, все бы хорошо, но отголоски былого таланта все равно не дадут жить спокойно. Поэтому всякие отголоски должны быть изжиты, как пятно позора, а для этого нужно полоскать горлышко как можно чаще. Журналисты – не алкоголики! У них работа такая – нервная…

Года два назад Кукоров в знак протеста взялся вести полосу аномальщины, писать об инопланетянах, привидениях и снежных людях под звучным творческим псевдонимом «Саша Кукорекин». Но его тщательно скрытого протеста, похоже, никто не заметил, а полоса неожиданно удалась. В редакцию потекли письма и интернет-советы от многочисленных идиотов, которые до сих принимают всерьез любое слово, отшлепанное типографской машиной.

Пришлось продолжить. А почему нет? Просто, понятно и необъяснимо. С точки зрения фактуры – полный простор для высасывания из пальца любого бреда, чем они регулярно занимались с Бломбергом, вечерами наливаясь пивом в редакционном баре. Это, конечно, не главное направление издания, главное – это жопы звезд для народа, наши сенсации – от спины и ниже, вот тут – читатель, тут – настоящая аудитория, но все равно интересно местами, одобрял его полосу неутомимый исследователь порносайтов Гаврилов. Поучительно и научно-популярно. Годится для разнообразия жизни масс-аудитории, все-таки устающей завидовать нелегкой жизни vip-ов и «звезд».

Словом, Гаврилов был доволен, зарплата капала, и гонорары начислялись. А что еще нужно, если больше ничего не хотеть?

Хотеть Саша все-таки попытался, года два назад честно сел за роман. Оказалось, занятие долгое, нудное и тягучее. Еще не добравшись до половины, уже хочется объявить его повестью, благополучно закруглить и пожинать лавры. Так он и сделал, писал роман, написал повесть, вот только в последнем пункте, когда – пожинать, вышла заминка. Приятели-журналисты похлопали его по плечу и с удовольствием выпили по такому поводу. Молодец, Санек, не просто рассказ, а сразу целая повесть, изрек, помнится, Мишка Бломберг, сам когда-то писавший хорошие стихи.

С литературной точки зрения похвала друга Мишки показалась ему несколько сомнительной.

– Может, повесть стоит все-таки в роман развернуть? – спросил Саша.

– Пожалуй, не стоит, – серьезно ответил Бломберг, подумав над кружкой пива.

– А может, надо дать вторую сюжетную линию?..

– Убрав первую?

– Нет, ну почему сразу – убрав?..

– Тогда не надо, – сказал ехидный, как змея, Бломберг.

Издатели даже по плечу не хлопали и издавать его решительно не обещали. Потом, когда остыл, Саша сам понял, что повесть получилась, мягко говоря, плохая, но в тот момент за нее было обидно. За себя – еще больше.

* * *

– Скажи честно, неужели тебе нравится твоя работа? – как-то спросил его Иннокентий, хранитель идола. Потом, в Ващере, они много и подолгу беседовали с хранителем. Пожалуй, ничем больше не занимались, кроме как разговаривали обо всем сразу. Самое странное, что он их так хорошо запомнил, эти беседы, прокручивал в памяти, как запись в магнитофоне…

– А что? Прикольно местами, – ответил Саша.

– Чего прикольного? – недоумевал хранитель. – В ваших «Экспресс-фактах» в каждом слове вранье.

– Максимум через слово, – заметил Саша. – В предлогах и местоимениях соврать трудно. А предлогов и местоимений в наших текстах много. Равно как и вводных до бесконечности предложений. Пишем-то для особо тупых. По крайней мере, так считает наше особо острое руководство.

– Вот и я говорю.

– А я не спорю… Зато деньги платят.

– Такие большие?

– Да нет, какие там большие, – сознался Саша. – По здешним меркам, наверное, ничего, а для Москвы – средненькие. Скорее – ниже среднего.

– Тогда зачем?

– Привык, наверное. Где-то работать, чего-то получать и делать вид, что все хорошо. В том смысле, что могло быть и хуже. Знаешь, – рассказал Саша, – меня иногда спрашивает кое-кто из знакомых, мол, Александр, вы же приличный человек, как вы могли написать такую херню?

– А ты что?

– А я отвечаю. Мол, вы же тоже приличные люди.

И как вы могли все это читать?

– Забавно…

– Обхохочешься, – подтвердил Саша. – В конце концов, кто придумал, что журналистика – вторая древнейшая профессия наравне с проституцией? Сами журналисты и придумали. А раз придумали – остается только соответствовать. Многим нравится, между прочим, когда их имеют. Все по Фрейду, да еще и за деньги.

Иннокентий блеснул очками в свете костра и с удовольствием почесал маленькую, подстриженную клинышком бородку.

– Вот ты мне скажи откровенно и положа руку на сердце, сам-то как про себя думаешь, ты – хороший журналист?

– Не хуже других, – неопределенно ответил Саша.

– А точнее?

– Ничего, профессиональный, – еще раз подтвердил Саша квалификацию.

– Ну а все-таки? Ты не обижайся, что я спрашиваю, я же не просто из любопытства.

– Я понимаю… Наверное, не слишком хороший, раз докатился до «желтой» прессы, – честно признался Саша.

– Не было выбора?

– Тогда казалось, что нет.

– Как ты думаешь, – неожиданно спросил Иннокентий, – почему детство все-таки называют самой счастливой порой? Не задумывался об этом?

– Об этом редко кто не задумывался, – ответил Саша. – А если к теме разговора… В детстве не приходится делать выбор?

– Какой-то выбор всегда приходится делать. В детстве – тем более, столько соблазнов вокруг, что глаза разбегаются, мысли разлетаются, а попа, в предчувствии заслуженного ремня, все время чешется. Дело не в этом. Дело, что называется, в следующем. Я полагаю, в детстве еще веришь, что можешь сделать правильный выбор. А повзрослев, начинаешь понимать: все равно ошибешься. В этом и разница между ребенком и взрослым, не находишь?

– Логично, – согласился Саша. – Но не бесспорно, пожалуй.

– А логика вообще спорная штука. Бесспорна только вера в чудо, – хитро прищурился под кругленькими очечками Иннокентий. – Почему, например, религию нельзя судить при помощи логики?

– Поэтому, – подтвердил Саша.

– Вот именно. Поэтому – в первую очередь. Изначально разные установки. Со стороны науки – раскладка сущего на формальные законы, со стороны религии – постижение мира как непрекращающегося акта творения. В котором, кстати, и человек принимает посильное участие. В данном, конкретном случае – своей верой.

Я знаю: веру всегда ругают за статичность и догмы, но это неправильно, я считаю. Как раз динамика в ней и привлекательна в первую очередь. Непрерывное движение, которое пытаешься охватить сразу и целиком. Своего рода интуитивный, глубинный способ познания мира. Вот так.

Саша помолчал и закурил сигарету.

Иннокентий тоже достал папиросу. Продул, примял кончик, сунул в рот. Потом выставил перед собой открытую ладонь. Несколько секунд ничего не происходило, затем над ладонью вдруг появился дымок, блеснул живой язычок огня, заиграл, набирая силу. Хранитель прикурил, длинно выпустил дым и стряхнул огонек небрежным взмахом ладони. Тот скакнул в траву и погас…

* * *

К облегчению Саши, тема снежного человека, равно как и говорящей матом акулы, залетающего в глухую деревню птеродактиля и прочих его выдающихся репортажей, больше не поднималась. Петр в очередной раз разлил водку, все выпили, и разговор сам собой свернул на инфляцию, о которой каждому было что сказать.

Постепенно в зале ожидания при буфете (именно так Саша расставил бы приоритеты) появлялись новые пассажиры. Их подвозили на вездеходах и тракторах. Одну сдобную, розовощекую тетушку в парадной форме мичмана привезли даже на БМП. Два молчаливых матроса-срочника также молча купили в буфете пять бутылок водки, пачку сигарет, откозыряли ей и тут же отбыли. Тетя Женя, как выяснилось впоследствии, была начальником столовой на закрытой военной базе.

Рев всех этих транспортных средств издали напоминал долгожданный вертолетный гул. Приходилось выбегать и смотреть, не возник ли в небе желанный борт. Возвращались, разводя руками и поминая Ваську-шалопута.

– Нет борта?

– Нет.

– Тогда давай, журналист, еще по одной…

А что делать, судьба такая…

Новые пассажиры от нечего делать тоже устремлялись к буфету. Торговля скуластой буфетчицы на глазах расцветала.

Тогда, в зале ожидания, Саша просто косился на вновь прибывших. Наблюдал, слушая краем уха, как Петр и Павел обсуждают что-то заумно-геологическое, периодически апеллируя к нему как к столичному авторитету. Авторитет Саша поддерживал глубокомысленными междометиями, но о чем речь, не мог бы прояснить даже под угрозой расстрела на месте. Смотреть на людей было интереснее, чем рассуждать о каких-то хитрых загибах тектонических пластов при помощи кромешной научной терминологии, густо, как раствором цемента, скрепляемой матерной лексикой.

* * *

Потом Саша, конечно, узнал всех этих людей гораздо ближе. Вспоминал их, словно знал всю жизнь.

А как рассказать о тех, кого знаешь всю жизнь?

Всего на злополучном вертолете, которому суждено было вылететь, но не суждено долететь, их оказалось тринадцать человек. Чертова дюжина. Вот и не верь после этого в счастливые и несчастливые числа…

Экипаж – командир и шалопут Васька Зайцев и Денис Абраменко, второй пилот. Приятный парень. Беззлобный, обстоятельный и настолько неторопливый, что непоседливый Васька часто закипал от одного его вида. Тем не менее они были друзьями…

Считаем дальше. Кроме них, конечно, он, Саша, оба геолога с правоверными именами и, как оказалось, летный мужик Егорыч, который, кроме ношения фуражки и сердечной дружбы с буфетчицей, никакого отношения к воздухоплаванию не имел. Представлялся он корабельным механиком, работал где-то на буровой в должности «подай-принеси» и, как вскоре понял Саша, был человеком убежденно пьющим и неохотно, хмуро трезвеющим.

Толстуха в военном кителе, Евгения Степановна, тетя Женя, рекомендовалась как мичман по кухне. Когда-то она была радисткой в разведроте морской пехоты, но выяснилось это уже в Ващере. Сначала Саша ехидно решил, что форма мичмана со всякими военными побрякушками и орденской колодкой выглядит на ее мясистом теле примерно как седло на корове. Сдобная, домашняя тетушка, от которой непременно должно пахнуть чем-то вроде пирогов и блинов. И надо же, мичман флота… Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад уже наступил, а вы все еще не проснулись…

Художник Федор Зверев, смазливый хмурый мужик почти баскетбольного роста.

Этакий прикинутый в спортивное и дорогое плейбой с обострением геморроя, откровенно выраженным на лице. Нет, Саша еще не знал, что он художник, причем хороший и даже известный. Не знал, что при всей своей яркой мужественности Федор – человек не злой, нерешительный, и, откровенно говоря, тюфяк и мямля. Просто обратил внимание на двух его спутниц, на них невозможно было не обратить внимания. Красивая спортивная брюнетка Ирка и ослепительно-красивая Аля, с глубокими, как озера, глазами светлой воды и волнистой каштановой гривой. Как выяснилось, законная жена Федора. Дядя Федя – съел медведя, пожалуй, так… Всегда хочется надеяться, что красивая жена – чужая жена. Практически общественное достояние…

Что еще он подумал тогда? Правильно: кто-то путешествует с двумя красавицами, а кто-то хлещет водку с бородатыми мужиками в том же количестве. Каждому – свое, и от этого – грустно жить. Потому что, глядя на таких девочек в чужой компании, модельно-элегантных даже в спортивных костюмах, остается облизываться, жевать сопли и понимать – жизнь, в сущности, не удалась… Аля, Алечка… Как потом выяснилось – Алевтина, если строго по паспорту…

Коммерция была представлена среди пассажиров бизнесменом из Азербайджана.

Ачик Робертович Гелиев. Именно так он представился, значительно подчеркнув имя-отчество и намекнув на большую коммерцию и нефтяные дела. Нефть? Вряд ли, слишком рыночная физиономия. Такому самое место за открытым прилавком среди плодово-выгодного изобилия. «Бэри, дарагой, бэри, мамой клянусь, только что с ветки!» А кто с ветки, дарагой, ты или фрукты? И густая, как сапожная щетка, щетина, и смешной, почти карикатурный акцент, и тщательно выпячиваемый менталитет неистового горца. Хотя сам Ачик Робертович, похоже, был абсолютно городской житель. Какие-нибудь мандаринчики-помидорчики, конечно, скупка оптом и перепродажа в розницу…

Сколько ему было лет? Вряд ли много, эти горные орлы из азербайджанских пустынь поспевают так же рано, как их продукция. Может, он просто по молодости не знал, как себя вести? Чужая страна, другие нравы, непривычный язык. Так или иначе, но его поведение выглядело совершенно по-идиотски.

Властные структуры среди пассажиров являл собственной жирной персоной Захар Иванович Самородов, чиновник по жилому фонду из краевой администрации. У этого все было написано на лице. Мясистый нос, маленькие глазки, лопоухие уши и сразу два подбородка – с намеком на третий, неведомым образом складываются в выражение официальной значительности, которым он щедро делится с окружающими. Этот из тех, кто даже мысленно величает себя по имени-отчеству. С подобными динозаврами районных масштабов Саша неоднократно сталкивался в командировках. Прошибить их непрошибаемое самомнение – можно даже и не пытаться, в этом он давно уже убедился.

А вот как и когда появилась в зале Вера, Саша, откровенно говоря, не заметил. Такая уж она незаметная. Подпольная, как мышка-норушка. Приземистая, коренастая, все время закутанная в бесчисленные платки и юбки, темные, как рясы монахинь. Во всем остальном она тоже напоминала монашку. Истово верующую и неистово свою веру демонстрирующую. Саша бы не удивился, если бы она оказалась старой девой. Впрочем, глядя на нее, желания проверять это предположение не возникало, это точно…

Да, вот и все тринадцать человек, весь состав их винтокрылого «Титаника»…

* * *

Интересно, а каким увидели его самого остальные пассажиры, будущие товарищи по несчастью, приходило потом в голову Саше.

Однажды, под разговор, он даже спросил об этом Алю.

Ответ не порадовал. Оказалось – его увидели пьяным. Три назюзюкавшихся мужика, один из которых назюзюкался больше всех. В любой пьющей компании всегда кто-нибудь выпадает в осадок раньше остальных. И на что тут смотреть?

Вот так! Вот и думай после этого, что на тебя обращают внимание! Впрочем, чувство собственной значимости, преувеличивая себя из последних сил, играет с людьми злые шутки, это он давно понял.

Саша никогда не считал себя особенным красавцем, покорителем сердец, бесстрашно бороздящим просторы чужих кроватей. С этим надо родиться, как рождаются с талантом, всегда считал он. Следовать стремлению плоти нужно истово, как жизненному предназначению. У них в университетской группе был один такой, Юрочка Семин, уже с первого курса носивший в их мужской пивной компании гордое прозвище «Бельевая Вошь». Тот, при своей не слишком заметной внешности, где выдающимся был один нос, действительно кидался на весь противоположный пол. Наскоки получались у него настолько естественно, что дамы даже не успевали возмутиться, как оказывались познакомленными и обязанными телефонными номерами. Если это не талант, то что?

Саша был интересным. Просто интересным. Это не он придумал, это дамы ему говорили, причем не один раз. А два или три. Пусть он не выше среднего роста, зато фигура спортивная. Лицо приятное, хотя и с курносинкой. И самое главное, глаза у него хорошие. Голубые, блестящие и очень выразительные, как редко бывают выразительными голубые глаза. Умные. Как у собаки, обычно добавлял он, когда чувствовал, что пора привнести в их женские излияния нотку мужественного юмора. На это ему возражали, что у собаки голубых глаз не бывает, но в принципе похоже…

Иронизировать над собой нужно тоже в разумных пределах, а то остальные подхватят.

* * *

Впрочем, пьяным он точно был, этого не отнять.

Когда все-таки появился вертолет и как они в него грузились, Саша плохо помнил. Пропаганда свободной прессы перед представителями северной геологической общественности под водку и закуску из бутербродов все-таки обернулась для него частичной потерей памяти. Точнее, выпадением из нее целого ряда важных событий, таких, например, как внос в вертолет собственного тела, с вещами и всяческими увещеваниями не бузить. Занозой осталось, как он ругался в этот момент с Мишкой Бломбергом, который нудно и надоедливо предупреждал его не увлекаться. В ответ Саша объяснял ему, чья бы корова мычала, и взывал к зеркалу, в которое Мишке не худо бы смотреться хотя бы раз в месяц, для порядка. Потому что если постоянно встречаешь в зеркале не лицо, а рожу – это уже сигнал, обещающий много, но ничего хорошего…

Конечно, явление Бломберга на вертолетной площадке в тундре было из области фантастики и рассматриваться как факт не могло. Просто пить надо меньше и закусывать тщательнее. Но эта истина в логических доказательствах не нуждается…

От начала перелета в памяти остались только ребра жесткого откидного сиденья, такая же беспощадная тряска и низкий, вибрирующий гул винтов. Когда Саша открыл глаза и понял, что пришел в себя, он обнаружил, во-первых, что они уже в воздухе, и во-вторых, что жизнь не имеет смысла. Пробуждение с похмелья – это выныривание из глубины сознания на белый свет, который в этот момент предстает во всей неприкрытой беспощадности, – всегда давалось ему с трудом. Сейчас тело затекло от неудобной позы, шея странно кривилась, словно так и выросла, а в горле колом торчал ржавый гвоздь и мешал глотать. Немедленно захотелось чего-нибудь жидкого и прохладного, лучше – с газом, а ещё лучше – пива.

Пошарив глазами по мере сил и возможностей, Саша понял, что надеяться не на что. Большинство пассажиров дремали на вещах и узких сиденьях вдоль стен, мелко вздрагивая от тряски. В середине салона привольно раскинулся прямо на полу Егорыч. Его лицо было прикрыто фуражкой, телогрейка без рукавов закрывала торс. За гулом винтов храпа слышно не было, но чувствовалось, что спит он громко, вкусно и пьяно.

– Очухался, журналист?

Разминая обеими руками шею и пытаясь сглотнуть гвоздь в горле, Саша обернулся.

Это оказался Павел. Он бодрствовал один из немногих, сидя, презрев сиденья, прямо на своем объемистом рюкзаке. Его напарник Петр клевал носом рядом с ним.

– Слушай, Саня, слово из десяти букв, означающее напряженную деятельность, приводящую к окончательному результату? – неожиданно прокричал Павел в самое ухо, перекрикивая вертолетный шум. Только теперь Саша заметил у него в руках кроссворд из газеты и огрызок фиолетового карандаша.

– Чего?!

– Из десяти букв! Напряженная деятельность! Приводящая к окончательному результату! На «а» начинается… – громко уточнил Павел.

– Армагеддон, – хрипло и мрачно подсказал Саша, до боли напрягая горло. Жить ему все еще не хотелось.

– А как пишется, с двумя «д»? – доверчиво уточнил Павел.

– Обязательно с двумя.

Павел старательно посчитал буквы. Задумчиво почесал карандашом щеку:

– В принципе подходит… Только «н» на конце мне не нравится… Тут вроде как мягкий знак должен быть в последней клеточке…

Подобная наивность могла смутить кого угодно.

– Подожди, не пиши, – сказал Саша через силу. – Прочитай-ка вопрос еще раз.

– Слово, означающее напряженную деятельность, как правило, приводящую к результату, – повторил Павел.

– Активность! – не открывая глаз, сказал Петр.

Павел опять посчитал буквы:

– Вот, это точно подходит!

Он тщательно вписал слово в клеточки, держа кроссворд на ладони. С минуту полюбовался содеянным. Поднял на Сашу довольные карие глаза.

– Здоров же ты, журналист, водку жрать! Чувствуется столичная школа! Тебя бы в свое время на наш геофак! – сообщил он, посмеиваясь сквозь гнедую бороду.

– Как я? Не выступал? – поинтересовался Саша.

– Нормально. В пределах объявленной программы! – подбодрил его Павел.

В пределах объявленной программы возможно многое, так что вопрос Саша оставил для себя открытым.

– А в вертолет я как попал? – зашел он с другой стороны.

– Через люк.

– Это понятно. Трудно было меня затаскивать? – Саша продолжал восстанавливать события по показаниям очевидцев. Что делать, судьба…

– Чего?

– Затаскивать, говорю, трудно было в вертолет?

– Не… Тебя – нет. Вон Егорыча трудно было, этот всегда как колода! Главное, вроде выпьет немного, а сразу бревном ложится, – рассказал Павел. – Пива хочешь, журналист?

Не дожидаясь ответа, Павел полез в карман огромного, как сундук, рюкзака и вытащил оттуда двухлитровую пластиковую бутылку. Саше осталось только благодарно всхлипнуть и немедленно к ней припасть.

Пиво оказалось холодным. Гвоздь в горле наконец размяк, а муть в голове стала оседать. Ну да, нажрался, бывает. А с кем не бывает? И вообще, он – журналист, человек практически творческий! А может, у нас, практически творческих людей, так принято, так положено, чтоб познакомиться и сразу – в жопу… Или, допустим, в стельку… До полной бессознательности бытия, для поднятия практически творческого потенциала… Так оправдывал себя Саша, чувствуя неловкость перед добродушными геологами. Впрочем, мужики действительно попались хорошие. Понимающие. Значит, должны понять. Какой русский не любит быстрой езды?! И все прочее, посттравматическое, в том же духе…

– Давно летим? – переведя дух поинтересовался Саша уже нормальным голосом, без хрипоты и гвоздей.

– И не говори… – все так же, не открывая глаз, прорычал сбоку Петр.

– В каком смысле? – встревожился Саша.

– В прямом смысле, – сказал Павел. – Васька всегда такой, летит, летит, а куда летит – сам черт его не разберет… Никак не хочет по картам летать!

– А почему не хочет?

– Не любит, – веско объяснил Павел.

– Ничего себе перспективка!

– Ладно, не дрейфь, журналист! Прилетим куда-нибудь. Это же вертолет, а не самолет. Этому аэродромов не нужно, он где хочешь сядет. Всегда садились!

Похоже, опытные люди Севера всерьез относились к Ваське с таким же терпеливым фатализмом, как к явлению природы, подумал Саша, снова припадая к пиву.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Идол липовый, слегка говорящий (Николай Бахрошин, 2009) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я