Дед

  • Дед (уменьшительно-ласкательные — дедуля, дедушка и другие) — категория в родственных отношениях.

Источник: Википедия

Связанные понятия

Современное представление о Деде Морозе является сложным сплетением легенд и верований разных времён и народов.

Подробнее: Зимние фольклорные персонажи
Дед Пихто (дед Пыхто́) — персонаж русского диалогического фразеологизма (присловия, ответной фразеореплики), постепенно проникающий в массовую культуру.
«Столик-накройся, золотой осёл и дубинка из мешка» (нем. Tischchen deck dich, Goldesel und Knüppel aus dem Sack) — сказка братьев Гримм о приключениях трёх братьев, обладающих тремя чудесными предметами. В сборнике сказок братьев Гримм находится под номером 36, по системе классификации сказочных сюжетов Aарне-Томпсона представлена номерами 212, 2015, 563 «Три волшебных дара».
Зелёная палочка — вымышленный, якобы утерянный артефакт, о котором известно из воспоминаний Льва Толстого, воспоминаний о Льве Толстом и посвящённых ему биографий. Якобы содержал секрет всеобщего счастья.
«Золотой гусь» (нем. Die goldene Gans) — сказка братьев Гримм о «глупом» младшем сыне, который сумел жениться на королевне при помощи лесного человечка и его золотого гуся. В сборнике сказок братьев Гримм находится под номером 64, по системе классификации сказочных сюжетов Aарне-Томпсона, имеет номера 571, 559, 513B.

Упоминания в литературе

Условно приписать к детскому возрасту можно термины родства, также разбросанные по всем сочинениям Есенина: сын (I, 44, 113, 114; II, 90 и др.); сынок (III, 126); сыночек (IV, 141); дочь (III, 148); внук (II, 90; I V, 159); внучек (IV, 163); внука (V, 47). Во всех поэтических описаниях и сюжетных поворотах, где встречаются эти термины, они включены в терминологические пары с отношениями «старший – младший», например: «Здесь отец с сынком // Могут встретиться» (III, 126 – «Песнь о великом походе», 1924); «Ждут на крылечке там бабка и дед // Резвого внука подсолнечных лет» (IV, 159 – «К теплому свету, на отчий порог…», 1917); «Добро, мой внук, // Добро, что не узнал ты деда!..» (II, 90 – «Возвращение на родину», 1924); «Смотри, мол, карга, какой я путевый; внука-то твоя как исповедуется со мной» (V, 47 – «Яр», 1916). Ещё одна группа лиц – дети, лишенные попечительства родителей из-за трагическх обстоятельств; сирота, сиротка, беспризорники.
Второй женой деда стала мещанка Елизавета, на которой дед Саша женился, уже будучи на государевой службе. Лейб-гвардии Семеновский полк, в котором служил Александр Михайлов, охранял лично государя-императора России, и служить туда набирали потомков знатных родов. Александр Михайлов относился к очень древнему, но потерявшему имение роду новгородского боярина Арсения, якобы противника легендарного Гостомысла. Так – не так, но в тайных списках древнерусских родов, видимо, Михайловы все же числились, раз их призывали из века в век, из года в год для службы царю и Отечеству. Как бы то ни было, двадцатилетний дед Саша оказался в столице Российской империи Санкт-Петербурге и после двух лет службы женился во второй раз. Они с Елизаветой сняли двухкомнатную квартирку с прислугой на Лиговке, недалеко от Николаевского вокзала, чтобы быстрее добираться на конке до места службы после выходных дней. Елизавета родила деду Саше дочь Серафиму. Сима, так ее называли родные и близкие, выросла дородной женщиной, очень похожей на деда Сашу внешне и по характеру. Это сходство было заметным даже у молодой Симы, в зрелом уже возрасте оно становилось поразительным. Дед Саша очень любил Симу, выделяя ее из всех дочерей, быть может, именно за совпадение родственных признаков.
И даже дед осуждающе качает головой в сторону внучки, несмотря на то, что в последние месяцы его отношения с внучкой неплохи. Более того, Иоанна часто посещает деда в его комнате, когда у нее свободное время, ибо она обычно очень занята. Новый обычай завел дед в последнее время, несмотря на то, что не изменил старым своим привычкам. Но после смерти сына, его любимым занятием стали рассказы о прошлом многочисленной семьи. Иоанна любит слушать эти длинные рассказы, и никогда не надо его подстегивать. Если рядом сидит внук, тотчас же у деда готов рассказ. Дед решительным тоном говорит Иоанне:
Из дома уходит покой. Марта несчастна. Впервые дед не на ее стороне. Он и Артур одного мнения: в доме не будут терпеть это существо. Дед, внушительный мужчина, выпрямляется во весь свой высокий рост. Тщательно одетый, он берет свою богато инкрустированную трость и сопровождает сына в поездке из Померании в Берлин. Не жалея времени и сил, они посещают одного за другим лучших специалистов по опухолям в Германии и за ее пределами. Дед изменяет своим привычкам. Он никогда не вел себя, как отец и дед, но теперь бросает свои дела и отказывается от привычных развлечений во имя упорядочения жизни сына и невестки.
Спиртного дед почти не употреблял. Окружающим любил давать разные прозвища, часто очень смешные, например Огурцов, Купчиха, Кабаниха, Бараний глаз, Рыбий глаз. Уже после своей болезни (в 1952 в Чите от напряженной работы у него случился инсульт), став инвалидом, дед любил сидеть у крылечка и подолгу беседовать с проходящими по узкому переулочку соседями. Помню его в потертом офицерском кителе и с палочкой в руках. Перед смертью дед почти ничего не мог говорить. Были понятны только отдельные его слова. Именно в это время я впервые услышал слово «антихрист» как выражение чего-то крайне ужасного.

Связанные понятия (продолжение)

Васи́льев ве́чер (канун Нового года в славянской традиции) — день народного календаря у славян, приходящийся на 31 декабря (13 января). У белорусов и украинцев более известен как Щедрый вечер или Щедрец; в Поволжье, центральных и некоторых южных областях России (Тверская, Ярославская, Московская, Тульская, Рязанская, Нижегородская, Оренбургская, частично — Воронежская, Белгородская и Курская) был известен как Овсень, у болгар — Сурва. У славян-католиков канун Нового года называется День Святого Сильвестра...
Ямал Ири - ямальский Дед Мороз. Он появился на свет вместе с рождением ямальской тундры и Полярного Урала. Наделён он волшебною силою, переданной ему добрыми духами Севера.
«Девушка-безручка» (нем. Das Mädchen ohne Hände) — сказка братьев Гримм о девушке с отрубленными руками, которая обрела их вновь. В сборнике сказок братьев Гримм находится под номером 31, по системе классификации сказочных сюжетов Aарне-Томпсона имеет номер 706. Восходит к итальянской народной сказке, возникшей в середине XVII века и позднее переделанной в христианскую легенду...
«Журавли́ная благода́рность» (яп. 鶴の恩返し цуру-но онгаэси) — японская народная сказка, связанная с темой табу. Её источником, вероятно, служит китайская легенда VIII века.
«Три маленьких лесовика» (нем. Die drei Männlein im Walde) — сказка братьев Гримм, о доброй падчерице, которая благодаря милости волшебных лесных человечков, и, вопреки злобе мачехи, стала королевой. В сборнике сказок братьев Гримм имеет номер 13, по системе классификации сказочных сюжетов Aарне-Томпсона, сказка имеет номер 403 «Подменённая невеста».
«Три медведя» (также «Златовласка и три медведя» в английском варианте и «Маша и три медведя» в русском) — популярная английская детская сказка, переведённая на многие языки мира. На русском языке широкое распространение получила в пересказе Льва Толстого. В наиболее распространённой английской версии девочку зовут Златовласка (англ. Goldilocks, дословно Златокудрая). У Толстого героиня изначально не имела имени и называлась просто «одна девочка». Позднее в русском варианте сказки за девочкой закрепилось...
Тётка — сестра отца или матери, а также жена дяди. Другими словами, тётя (тётка) — женщина по отношению к детям своего брата или сестры, а также к детям брата или сестры своего мужа.
«Дары маленького народца» (нем. Die Geschenke des kleinen Volkes) — сказка братьев Гримм о том, что жадность к чудесным подаркам может обернуться против получающего. В сборнике сказок братьев Гримм находится под номером 182, по системе классификации сказочных сюжетов Aарне-Томпсона имеет номер 503.
Овсе́ньки (авсеньки, овсени, авсени, баусени, таусени, усени, авсеневы песни) — поздравительно-величальные песни, исполняемые во время святочного обходного обряда Овсень. Вместе с северорусскими виноградьями и южнорусскими колядками, овсеньки образуют цикл русских святочных песен обходного типа. Распространены в районах Поволжья, средних и некоторых южных областях России (Тамбовская, Тверская, Ярославская, Московская, Тульская, Рязанская, Нижегородская, Оренбургская, частично — Воронежская, Белгородская...
Королевские обряды (з.-слав. královničky, králenky, ю.-слав. краљице, ю.-в.-серб. краљички) — весенние молодёжные обряды, связанные с выбором «короля», «королевы», обходами или объездами на конях села и полей.
Луг («Сияющий»; ирл. Lugh) — один из наиболее значительных богов племени Туата Де Дананн в ирландской мифологии, имеющий природу трикстера, схожего со скандинавским Локи. Также известен как Лавада (ирл. Lámhfhada; Длиннорукий), Илданах (ирл. Ildánach), Савилданах (ирл. Samhildánach), Лоннбемнех (ирл. Lonnbeimnech), Макниа (ирл. Macnia) и мак Этлень (ирл. mac Ethlenn) или мак Этненнь (ирл. mac Ethnenn).
«Ге́нзель и Гре́тель» ("Пряничный домик") (нем. Hänsel und Gretel; уменьшительные немецкие имена от Иоганнес и Маргарет) — сказка братьев Гримм. История о юных брате и сестре, которым угрожает ведьма-людоедка, живущая глубоко в лесу, в доме, построенном из хлеба и сладостей. Эти дети, попав к ведьме, спасают свои жизни благодаря находчивости. По системе классификации сказочных сюжетов Aарне-Томпсона «Гензель и Гретель» имеет номер 327А, цикл «Дети и Людоед».
«Госпожа Метелица» (нем. Frau Holle) — сказка братьев Гримм о волшебнице из колодца, вознаграждающей трудолюбивую девушку и наказывающей нерадивую. По системе классификации сказочных сюжетов Aарне-Томпсона, имеет номер 480: "Добрые и недобрые девушки".
«Белосне́жка» (нем. Schneewittchen от первоначального нижненемецкого Sneewittchen: Snee — «снег», witt — «белый») — сказка братьев Гримм, опубликованная в 1812 и дополненная в 1854 годах, о прекрасной дочери короля, которую приютили в лесу гномы, спасая от гнева злой мачехи, владеющей волшебным зеркалом. Повествует о зачарованном сне главной героини и её пробуждении благодаря вмешательству королевича. В системе классификации сказочных сюжетов Аарне-Томпсона имеет номер 709.
Медвежья комедия, также Вождение медведя, Медвежий промысел — распространённое ярмарочное увеселение, промысел городских и деревенских жителей в ряде областей России, Речи Посполитой, Венгрии, заключавшееся в представлении, даваемом дрессированным медведем, его поводырём и ассистентами. В XVI—XVII веках — часть медвежьей потехи, к XIX веку — самостоятельное явление, в некоторых случаях ставшее элементом святочных шествий ряженых.
Румпельштильцхен (нем. Rumpelstilzchen) — сказка братьев Гримм о злом карлике, способном создавать золото из соломы, спрядая её. По классификации Аарне-Томпсона этот сюжет имеет номер 500: «Имя помощника».
Васи́лий — мужское русское личное имя, часто встречающееся в русском эпосе — былинах и народных повестях.
Рапунце́ль (также допустимо: Рапу́нцель, нем. Rapunzel) — сказка о девушке с очень длинными волосами, которая была заточена в высокой башне. Была записана братьями Гримм. В системе классификации народных сказок Аарне-Томпсона этот сюжет имеет номер 310: «Дева в башне».
Ру́сский медве́дь (англ. Russian Bear) — олицетворение России, «атрибут российского государства и субститут её верховного правителя».
«Звёздные талеры» (нем. Die Sterntaler) — сказка братьев Гримм, представляющая собой короткую легенду о бедной девочке-сироте, которая за свою доброту и богобоязненность получила награду с небес. По системе классификации сказочных сюжетов Aарне-Томпсона, имеет номер 779: «Божественные поощрения и наказания».
Башкирские народные обычаи — закономерности бытования людей и взаимоотношения между людьми у башкир.
Сата́на (Шата́на) (в армянской традиции Сатени́к арм. Սաթենիկ) — героиня нартского фольклорного эпоса. Ключевая фигура нартского эпоса, без неё не обходится ни одно важное событие.
«Когда я был маленьким» (нем. Als ich ein kleiner Junge war) — автобиографическая повесть немецкого писателя Эриха Кестнера, изданная в 1957 году. Книга написана для детей, к которым автор не раз обращается «дорогие дети». Эрих Кестнер, родившийся в 1899 году, рассказывает историю своей семьи, сообщает о многих даже отдалённых родственниках и повествует о собственном детстве, проведённом в Дрездене. Книга заканчивается на событиях августа 1914 года, связанных с началом Первой мировой войны, когда...
«Красная Шапочка» (англ. «The Little Red Riding Hood») — постановочная фотография, сделанная в августе 1857 года английским писателем и фотографом Льюисом Кэрроллом (Чарльз Лютвидж Доджсон, 1832—1898), на которой изображена Агнес Грейс Уэльд (англ. Agnes Grace Weld, 1849—1915).
Эльфы (нем. elf — англ. elf) — волшебный народ в германо-скандинавском и кельтском фольклоре. Известны также под названиями альвы (álfr — сканд.), сиды или, если точнее, ши (sidhe — др. ирл.).
Чувашская антропонимия — совокупность антропонимов, то есть собственных имён для именования человека. Чувашский именник отличается большим разнообразием и включает как исконно чувашские имена, являющиеся продолжением булгарской и ранее пратюркской антропонимии, так и заимствованные имена греческого, еврейского и римского происхождения(«православные» или «русские») в следствии насильственной христианизации, а также арабского, персидского, монгольского и кипчакского, заимствованными в периоды принятия...

Подробнее: Чувашские имена
Ненецкое имя — имена которые были и есть в обиходе среди ненцев в средние века и до сегодняшнего дня. В настоящее время среди ненцев Ямала и Таймыра хорошо распространены национальные имена. В Ненецком автономном округе ненцы носят русские имена.
Ма́лые жа́нры фолькло́ра — это небольшие по объёму фольклорные произведения. Такие народные произведения входят в жизнь человека очень рано, задолго до овладения речью.
«Сморго́нская акаде́мия» (белор. Смаргонская мядзведжая акадэмія) — шуточное название школы дрессировки медведей, основанной князьями Радзивиллами в XVII веке в местечке Сморгонь (в настоящее время город в Гродненской области, Белоруссия). Просуществовала до конца XVIII века, по другим сведениям — до начала XIX века.
«Диковинная птица» (нем. Fitchers Vogel) — сказка братьев Гримм о младшей сестре, которая сумела совладать с ужасным волшебником, похищающем красивых девушек. В сборнике сказок братьев Гримм находится под номером 46, по системе классификации сказочных сюжетов Aарне-Томпсона имеет номер 311: "героиня спасает себя и своих сестёр".
Крестовые братья — люди, заключившие союз на вечную дружбу, закрепив его обменом нательными крестами. Является христианским переосмыслением очень древнего обычая побратимства (посестримства), восходящего к античному периоду. Символизировал родство по духу людей, переживших вместе какие-то скорби. Иногда ставилось выше родства по крови. Было распространено среди западных, восточных и южных славян. Например, у поморов: "В старые времена, бывало, живут два помора между собой в ладу большом и согласии...
Белорусская мифология — комплекс легенд и верований белорусов. Сначала языческая, политеистичная, позже она значительно трансформировалась под влиянием христианства. По мере отхода в прошлое собственно языческих представлений, их место постепенно занимала Народная Библия — совокупность апокрифичных фольклорных рассказов, которые объясняли окружающие явления через интерпретацию сюжетов Святого Писания.
Гуннар сын Хамунда или Гуннар с Конца Склона (исл. Gunnar Hámundarson, X-й век) — исландский хёвдинг, один из главных героев «Саги о Ньяле», упоминающийся и в других «родовых сагах». Первая половина саги подробно рассказывает о событиях, приведших к гибели Гуннара на его усадьбе Конец Склона в Южной Исландии в конце Х-го века.
Исла́ндские ска́зки (исл. Íslensk þjóðsögur) — прозаические устные рассказы о вымышленных персонажах исландского фольклора, главные черты которых — историзм и правдивость. Несмотря на то, что текст исландских сказок опирается на вымысел, однако он претендует на достоверность, а сказки рассказываются так, как будто сам рассказчик верит в их правдивость. Большинство исландских сказок — сказки-бывальщины или сказки-былинки, в которых рассказывается о конкретных событиях и людях (или сказочных персонажах...
Ме́ч-кладене́ц или самосек — мифическое холодное оружие, которое обладало магическими свойствами и обеспечивало поражение противника в битве. Также, мечом-кладенцом именовались мечи нескольких богатырей из русского фольклора. Могли быть волшебными и придавать владельцу непобедимость. Обычно попадали в руки хозяину из какого-либо тайника.
Эль Кукуй (или Куко, Кока, Кука, Коко) — мистический монстр-призрак, эквивалентен Бугимену (Бука) и Бабаю (славянский фольклор). Упоминается в рассказах (для детей) во многих латиноамериканских и португалоязычных странах. Коко мужского пола, а Кока — женского, хотя невозможно отличить один вид монстра от другого, поскольку оба являются одним и тем же существом внешне.
Волочёбный обряд (зелёные святки, обход волочобников, влачебников, волынщиков, лалынщиков, лалыльщиков, куралесников; польск. chodzenia po wołoczebnym, chodzenia z Konopielką) — весенний обход домов с величально-заклинательными песнями, древний обряд аграрного цикла, совершаемый перед началом сева. Проводился обычно вечером в пасхальное воскресенье, иногда накануне или в понедельник.
Вьюни́шник (вьюшник, вьюничник, вьюне́ц, вьюни́ны, вью́нство, вьюни́тство, юни́ны, юне́ц, окликание молодых) — славянский обходной обряд, целью которого было коллективное чествование и поздравление молодожёнов, вступивших в брак в течение года. Вьюнишник завершал длительный период послесвадебных обрядов, а также вписывался в систему восточнославянских весенних обрядовых обходов, входил в одну группу с хороводными величаниями и некоторыми другими формами поздравления молодожёнов. Трактуется исследователями...
«Сильный Ганс» (нем. Der starke Hans) — сказка братьев Гримм о приключениях могучего юноши, освободителя своей матери от разбойников и своей будущей невесты от злого карлика. В сборнике сказок братьев Гримм находится под номером 166, по системе классификации сказочных сюжетов Aарне-Томпсона представлена номерами 650 A, 301
Злы́дни (белор. Злыдні, укр. Злидні) — в мифологии украинцев и белорусов демонические существа, духи враждебные человеку, его недоля, беда. Они невидимы и обитают в доме или сидят на плечах человека. Серьёзного значения в народных верованиях злыдни не имели. Иногда считаются синонимом родственных персонажей: Доля, Недоля, Горе-Злосчастье, Лихо, Беда (укр.) и других.
Текно́ним (др.-греч. τέκνον «ребёнок» + ὄνομα «имя») — разновидность личного имени, которая присваивается родителю по имени ребёнка. По принципу наименования текноним тем самым противоположен патрониму, передаваемому от отца, и матрониму, передаваемому от матери.

Упоминания в литературе (продолжение)

Не знаю, почему отцу не дали учиться дальше, хотя мать отца, моя бабушка Полина, которая умерла за год до моего рождения, как-никак окончила гимназию. Дед мой Дмитрий Андреевич умер в 1910 году, когда отец находился на действительной военной службе. Судя по рассказам знакомых и родственников, бабка Полька отличалась зловредностью. Все нити семьи держала в руках, а дед был не очень деловой, выражаясь по-современному Видимо, она его немало донимала, и он уходил в прасолы, то есть закупал крупный рогатый скот на юге и продавал в центральных городах. То искал счастья в Донбассе – в те времена Святогорек, Славянск, Краматорск, Константиновка, Красный Лиман, Яма и многие другие города и поселки нынешней Донецкой области входили в Изюмский уезд.
Дед Мороз – могуч и силен. У него имеется посох зимней силы, которым он может навести порядок. Клаус же за силой и порядком не гонится. Это праздничный, радостный и часто безалаберный дедок. Правда, другие «деды» часто любят поэкзаменовать детишек. Во Франции, например, принято, чтобы Пер-Ноэль ставил детей по очереди на стул и просил прочитать любимые стишки. А уж после этого – подарки.
Было у деда Никифора три брата – Иван, Яков, Алексей. Жили одним домом, в ладу и в согласии. В старообрядческих семьях к женщине относились уважительно. Младшие члены семьи слушались старших беспрекословно, никогда не было ни склок, ни скандалов. Бабушка была в доме четвёртой невесткой. Здесь соблюдалась строгая традиция: невестки по очереди пекли хлеб. Узнав об этом, молодка закручинилась – ставить квашню, выпекать хлеб она не умела. Но в этом искусном деле молодухе помогала младшая из невесток, так было заведено. Она оказалась хорошим учителем, а бабушка – способной ученицей, хлеб у неё получался замечательный. Был Никифор Семёнович весёлым, жизнерадостным человеком, грамотный, начитанный, для тех времён большая редкость в селе. Дед был хозяином[12]. Когда в 1920 году стали создаваться коммуны, имели они с бабушкой большой пятистенный рубленый дом, три коня, одного жеребёнка, четыре коровы, свинью, пять овец, тридцать кур, несколько десятин земли, на гумне две клади необмолоченного зерна. Был заготовлен лес для постройки крестового дома для сыновей, у них уже было два сына. Как говорила, тяжело вздыхая, бабушка, возили всё на себе. Братья друг другу помогали. Работали самоотверженно. Вот ещё одно из её воспоминаний.
Поэтому и не следует удивляться, что никто из летописцев не отважился заострить перо, развести черное железо для неистребимых чернил и записать на коже телячьей, ягнячьей, а то и ослиной, что лета тысяча шестьдесят восьмого князь Всеволод, «пятиязычное чудо», любимый сын Ярослава, внук Владимира, правнук Святослава, зять ромейского императора Константина Мономаха, отец двух детей от ромейской царевны, – сына Владимира, прозванного в честь вельможного деда Мономаха, и дочери Анны, именуемой в народе просто Янкой, – что этот, стало быть, отмеченный высоким происхождением и не менее высокими семейными связями князь после смерти своей первой жены возьмет себе в жены не принцессу, не сестру императорскую, не дочь королевскую, княжескую или боярскую хотя бы, а простую переяславскую девушку, дочь веселого человека Ясеня, который сидел себе вдали от княжеского двора, в подчревии Переяслава, пропадая в недостойном унижении, неизвестности и никчемности, ведомый людям тем лишь, что строгал детские зыбки.
Всю жизнь Коко Шанель стеснялась своего происхождения. Она была незаконнорождённым ребёнком, и это её угнетало. Ни разу не сказав о родителях дурного слова, Коко искренне гордилась далёкими предками. Её отец, Альбер, и дед Анри-Адриан, который ушёл из семьи, став рыночным торговцем дамскими шляпками, были «непутёвыми». Но прадед Жозеф Шанель был трактирщиком и крепким хозяином. Столы своего заведения он украшал буквами «СС», означавшими «Chanel Christ». Спустя много лет клеймо прадеда Коко примет в качестве фирменного знака.
Эдельвейс, дед Мартына, был, как это ни смешно, швейцарец, – рослый швейцарец с пушистыми усами, воспитывавший в шестидесятых годах детей петербургского помещика Индрикова и женившийся на младшей его дочери. Мартын сперва полагал, что именно в честь деда назван бархатно-белый альпийский цветок, баловень гербариев. Вовсе отказаться от этого он и позже не мог. Деда он помнил ясно, но только в одном виде, в одном положении: старик, весь в белом, толстый, светлоусый, в панамской шляпе, в пикейном жилете, богатом брелоками (из которых самый занимательный – кинжал с ноготок), сидит на скамье перед домом, в подвижной тени липы. На этой скамье дед и умер, держа на ладони любимые золотые часы, с крышкой как золотое зеркальце. Апоплексия застала его на этом своевременном жесте, и стрелка, по семейному преданию, остановилась вместе с его сердцем. Затем дедушка Эдельвейс годами сохранялся в грузном кожаном альбоме; в его время снимали со вкусом, с расстановкой, это была операция нешуточная, пациент должен был замереть надолго, – еще не пришло, вместе с моментальной фотографией, разрешение на улыбку. Сложностью светописи объяснялись увесистость и крепость бравых дедушкиных поз на бледноватых, но очень добротных фотографиях, – дедушка в молодости, с ружьем, с убитым вальдшнепом у ног, дедушка на кобыле Дэзи, дедушка на полосатой верандовой лавке, с черной таксой, не хотевшей сидеть смирно, а потому получившейся с тремя хвостами. И только в тысяча девятьсот восемнадцатом году дедушка Эдельвейс исчез окончательно, ибо сгорел альбом, сгорел стол, где альбом лежал, сгорела и вся усадьба, которую, по глупости, спалили целиком, вместо того чтобы поживиться обстановкой, мужички из ближней деревни.
Нам он рассказывал чаще всего о своем дореволюционном прошлом. Он также помнил рассказы своего деда, уходившие в глубь истории до 1840 года. В 1905 году донской казак Моисей Макушкин проходил действительную службу в Петербурге. Во время известных событий его, новобранца, оставили в казарме, но он видел, как казаки жестоко избивали беззащитных рабочих. Это до глубины души потрясло его: он потерял веру в Бога. Вернулся на родную землю другим человеком, с жаждой справедливости и равенства для всех. Во время Гражданской войны двое из братьев Макушкиных оказались у белых, двое – у красных. В числе последних был и мой дед Моисей. Его двоюродный брат говорил бабушке: «Ну, Груня, поймаю Моисея – запорю у тебя на глазах». Когда было восстание казаков в станице Суворовская, деда схватили как помощника красного командира и посадили в тюрьму в станице Нижне-Чирская. Там он был помещен отдельно от остальных членов отряда и по ночам слышал, как их расстреливали. Потом его под конвоем отправили в Сальские степи к Мамонтову. Конвоирами оказались два его бывших однополчанина (по действительной службе). Давшие совместную присягу казаки на всю жизнь сохраняли особое родство, наверное, поэтому деду было сказано, что его отпускают на расстояние пятисот шагов, а потом будут стрелять. Деду удалось остаться в живых. В ту мартовскую ночь «вскрылась» река. Тетя запомнила, каким мокрым и обессиленным пришел в дом ее отец. Двоюродная сестра деда была замужем за атаманом. Благодаря этому обстоятельству бабушка раздобыла для себя пропуск, положила деда в телегу, накрыла соломой и повезла в Суровикино. Там стояли эшелоны Ворошилова. Так дед стал пулеметчиком на ворошиловском бронепоезде.
Значит, восемнадцатый год, окраина рухнувшей империи, Владивосток, власть гуляет от белых к красным, а банд этих разных, шаек-леек зеленых-коричневых, – тех вообще без счету. И дед мой, отец моей мамы, точно так же переходил от белых к красным и обратно, а по пути еще заруливал к каким-нибудь бандитам. Тот еще был деятель, как я понимаю. В семье появлялся, будто полная луна – хорошо, если раз в месяц.
…Боже, какой разгорелся спор вокруг Сладкой девочки, когда в апреле 2006 года с женой Еленой я побывал – впервые в её жизни – в Баку, дабы отметить 80-летие родного брата Али-Икрама, знаменитого тариста, музыканта-исполнителя в Азербайджане, ныне почти ослеп, увы. И моя несказанная радость, что ночевал в комнате, в которой родился и где ночевал в последний раз ровно полвека назад. Тут собралась вся наша многочисленная родня, в том числе троюродные мои сёстры по единому деду, но разным его жёнам – первой и второй, Афа и Лала: утверждали, что третья жена Ширингыз – никакая не сестра боцмана, а младшая сестра их бабушки. А я доказывал, что это исключено, чтоб женились на сёстрах, и «младшая сестра» – метафора, жёны так обращались друг к другу. Часто называлось имя Ширингыз, смысл которой был известен Елене, знала историю, и когда произнесла, прозвучало с русским акцентом, сладкозвучной чёткостью, и женщина, прислуживающая брату, Судаба – весёлая, музыкальная, иногда устраивают семейные «концерты», он играет на таре, а она поёт газели; увы, ни слова не знает по-русски – вдруг произнесла, обращаясь к Елене: «Ти хароши Ширингыз!» – расхохотались, прервав спор. Трудно было представить, что вот так вместе собрались впервые, столько тепла, уюта и близости исходило от таких разных, но родственно связанных, и удивительно, что с девочками… какое уж там: каждой вокруг пятидесяти, а видимся-встречаемся… впервые.
В моей жизни образ прадеда впервые возник – упоминанием – с появлением старика Коршунова. Как его звали, я не знаю, в разговорах взрослых – мамы и дедушки – он всегда фигурировал именно так: старик Коршунов. Со слов дедушки получалось, что когда-то давно старик был пациентом прадеда и с тех пор приходил регулярно по разным поводам. Дед сказал: «Отец его вылечил. Он долго болел, а отец вылечил», – и понятие «прадед» впервые наполнилось чем-то неосязаемым, но конкретным.
Надо знать, что в те дни женщины начали ездить по улицам города на трехколесных велосипедах, разговоры о правах женщин носились в городской атмосфере. Дед, естественно, был мужественным борцом за эти новшества, а так как дело той девицы не давало ему покоя, завершил эту проблему одним махом, собрал свои пожитки и исчез на многие годы. Боясь гнева Божьего, члены семьи опустили головы. Но дед? О, дед! Он вернулся через годы в свою скорбящую семью, с цветком в петлице, покручивая усы и хохоча во весь голос, как будто ничего не случилось. Где он шатался все эти годы без гроша в кармане? Странствовал. В то время еще можно было переходить от одного ремесленника к другому, из города в город, ну, в общем, также от девушки к девушке. Дед изучил ремесла и зарабатывал трудом своих рук. С тех пор дед выработал свое определенное мнение о жизни. Тост его был таков:
Свой рассказ я начну с деда, которого хороню помню, которого любила. Дед был потомственным рабочим. Его отец, рабочий старейшего Уральского завода, привел сына на завод, когда тому едва исполнилось десять лет. Был сначала дед учеником, потом подручным мастера, а потом и сам стал мастером, проработав на заводе почти полвека. Были у деда, как говорится, «золотые руки», это-то и губило его, по мнению бабки. За выполненную на стороне работу полагалось отблагодарить, деду подносили стаканчик, и постепенно он пристрастился к водочке. Выпив, начинал куражиться, а то, сидя на лежанке, откинув и в старости красивую голову, дребезжащим тенорком пел: «Цвели цветики, да поблекли-и-и…»
Какие-то истории прадеда дед передавал по-своему, отец мой – в новом пересказе, крёстный – на третий лад. Бабушка же всегда говорила про лагерную жизнь прадеда с жалостливой и бабьей точки зрения, иногда будто бы вступающей в противоречие с мужским взглядом.
Как это ни странно кажется теперь, но в старину было правдой. Старинный дедушка-домовой был не призрак, не привидение, не гороховое пугало, а вот что: как говорится, во время оно каждый родоначальник, укореняясь на новоселье, с каждым новым поколением принимал почетные звания отца, деда, прадеда, прапрадеда, все жил да жил и рос в землю; год от году все меньше и меньше и наконец хоть снова в колыбельку. Дадут ему с ложечки молочка, он и заснет спокойно; а вся семья ходит на цыпочках, чтоб не потревожить дедушкина дедушку. Достигнув до возраста семимесячного ребеночка, дедушка, проснувшись в последний раз, среди белого дня говорил: «Детушки, и на печке стало мне холодно, оденьте-ка меня в белый балахончик, окутайте да уложите в печурочку. Я сосну, а вы себе живите да поживайте, не заботьтесь обо мне, а поминать поминайте: пищи мне не нужно, только в сорочины блинков напеките да крещенской водицы поставьте. Белого дня мне уже не вынести, а придет иное время – проснусь в ночку, посмотрю, сладок ли сон ваш. Мирно все будет, и я буду мирен; а как постучу, так смотрите, оглядывайтесь, помните, что дедушка стучит недаром. Ну, вот вам последнее слово: держите совет и любовь».
Отец Михаил слушал его вполуха, отвечал рассеянно, а сам продолжал думать о Василии. Беда в том, что сын долгое время прожил под влиянием деда, который при всей строгости своей баловал внука почём зря. В доме дедушки и бабушки желания Васеньки были законом – того Васенька хочет, того не любит… Жили, конечно, побогаче. Дом тестя большой, две горницы с мезонинами, при каждой горнице топлюшка с простой печью, а в горницах печи голландские с изразцами расписными, стены заклеены бумажными обоями. Зеркало в раме красного дерева… Отец Михаил признавался Дуне, что ему всё равно, на чём сидеть и из чего есть и пить. Однако со временем купил серебряных ложек, большой пузатый самовар и часы с боем. Не жалел денег он на книги, выписывая из Москвы труды по философии, богословию, истории, благо их на русском языке стало появляться всё больше.
Конечно, всякая невежливость с моей стороны к кому-либо из прислуги не прошла бы мне даром, но я нашел способ дразнить кормилицу Афимью безнаказанно. Глядя пристально на ее белое и румяное лицо и ходя вслед за нею, я убедительно и настойчиво твердил: «Кордова, Кордова». Долго «Кордова» выслушивала мой географический урок, но наконец, вероятно, поняв, в чем дело, с неменьшей выразительностью проговорила: «И ни на что-то вы непохоже затвердили Кордова да Кордова». Убедившись, что стрела дошла по назначению, я тотчас же перешел на дружелюбный тон. Деда и прадеда ее мужа я знал лично, но, несмотря на это, часто беседовал о них с кормилицею. Оба старика уже не работали в поле, но в воскресный день я часто видал их проходящими через барский двор по направлению к церкви. Дед мужа Афимьи был сильно поседевший старик с простриженным на голове гуменцом и ходил к обедне без палки. Ему считали от роду 90 лет, но удивительно, что у его отца в густых и черных волосах не было ни одной сединки. Высокого роста, сухощавый, он проходил, опираясь на длинную палку, причем имел вид человека, сломленного в поясе на правую сторону. Афимья с улыбкой говорила: «Прадедушка рос, рос, да и покачнулся». Ему считали 120 лет. Хорошо помню, что когда дед Афимьи давно уже был снесен на кладбище, покривившийся на сторону отец его, в чистом долгополом зипуне и с длинной палкой, продолжал проходить мимо окон к обедне версты за четыре.
А знаете, что это? Отголоски древних славянских народных обрядов. В стародавние времена наши предки верили, что Мороз живет в лесу в ледяной избушке. Но на времена Коловорота – то есть в самые темные дни с 21 по 14 декабря, когда Солнце поворачивает (совершает круг – коловорот) с Темноты на Просветление, – Дед Мороз приходил к людям. Крестьяне даже могли отследить когда. В эти часы бревна в углах их домов начинали особо слышно потрескивать. Отсюда, кстати, прозвище Трескун. И вот тогда старший мужчина в доме выходил за порог и, кланяясь гостю Морозу, говаривал трижды: «Мороз, Мороз, приходь на порог!» Старшая женщина в доме выносила миску самого лучшего, какой умела сварить, сладкого киселя – лакомства по тогдашним временам. Считалось, раз Мороз – дедушка, так у него зубов нет, кисель – самая подходящая еда. Ну а если заглянет молодой Морозко, то и он, как все детишки, обожает сладкое. Так что кисель подходит и деду и внуку. Глава семьи черпал большую ложку лакомства и просил: «Мороз, Мороз! Приходи кисель есть!» Содержимое ложки выплескивалось на снег, и хозяин продолжал: «Мороз, мороз! Не морозь наш овес!» Ну а дальше перечислялись все пожелания и наказы для Мороза.
Когда братья Каширины, Яков и Михаил, согласно повести «Детство», убили Цыганка, задавив его комлем огромного креста для могилы жены Якова, дед и бабка находились в церкви. В глазах маленького Алеши православный крест, панихида, которую служат по жене Якова, дед с бабкой на церковном кладбище, странное поведение деда («Сволочи! Какого вы парня зря извели! Ведь ему бы цены не было лет через пяток… Знаю я – он вам поперек глоток стоял…» – кричит примчавшийся из церкви дедушка) и кровь, текущая изо рта Цыганка, связываются в единый образ.
Позже на нашем зеленом тополином дворе появился остов велосипеда. Говорю – остов, потому что, подрастя, сразу опознала его в первом же из тех животных, непомерно высоких, с непомерно высокими шеями и далекими от земли ногами, существующих только в виде остова, да и то на картинках (как и такие велосипеды). «Доисторический велосипед историка!» – хохочет и даже грохочет свободомыслящий студент Гуляев, готовящий Андрюшу в приготовительный класс Седьмой гимназии, а сестру Лёру, под шумок, себе в невесты. Это была первая модель велосипеда, подаренная, вернее оставленная (проще – отставленная!) нещедрым дедом доросшему до науки внуку. Себе же дедушка купил новый. Самое трудное и даже несбыточное для девятилетнего мальчика было на этот велосипед – сесть. Второе – на нем поехать: нога на аршин не доставала до педали. Единственное доступное было на нем сидеть, ибо скелет был трехколесный, непреложноустойчивый и усидчивый. Велосипед с Андрюшей возил по двору дворник Матвей. Нас с Асей на заветное иловайское сидение не пускали никогда. Но мы и не мечтали. Все иловайское в нашем доме, от бирюлек институтки Валерии до Андрюшиного ихтиозавра, для нас, только-Цветаевых, было табу. Это был дом молчаливых запретов и заветов. Позже в нашем доме появилось такое же ружье. И такая же подзорная труба. Можно сказать, что дед из своих вещей вырастал, как ребенок из обуви, только в обратной пропорции: большее сменяя на меньшее. Впрочем – велосипед, ружье, труба оказались его единственным наследством внуку. Остальное (миллионы – в кавычках или без кавычек) унаследовала Революция.
Позже на нашем зеленом тополином дворе появился остов велосипеда. Говорю – остов, потому что, подрастя, сразу опознала его в первом же из тех животных, непомерно высоких, с непомерно высокими шеями и далекими от земли ногами, существующих только в виде остова, да и то на картинках (как и такие велосипеды). «Доисторический велосипед историка!» – хохочет и даже грохочет свободомыслящий студент Гуляев, готовящий Андрюшу в приготовительный класс Седьмой гимназии, а сестру Лёру, под шумок, себе в невесты. Это была первая модель велосипеда, подаренная, вернее оставленная (проще – отставленная!) нещедрым дедом доросшему до науки внуку. Себе же дедушка купил новый. Самое трудное и даже несбыточное для девятилетнего мальчика было на этот велосипед – сесть. Второе – на нем поехать: нога на аршин не доставала до педали. Единственное доступное было на нем сидеть, ибо скелет был трехколесный, непреложноустойчивый и усидчивый. Велосипед с Андрюшей возил по двору дворник Матвей. Нас с Асей на заветное иловайское сидение не пускали никогда. Но мы и не мечтали. Все иловайское в нашем доме, от бирюлек институтки Валерии до Андрюшиного ихтиозавра, для нас, только-Цветаевых, было табу. Это был дом молчаливых запретов и заветов. Позже в нашем доме появилось такое же ружье. И такая же подзорная труба. Можно сказать, что дед из своих вещей вырастал, как ребенок из обуви, только в обратной пропорции: большее сменяя на меньшее. Впрочем – велосипед, ружье, труба оказались его единственным наследством внуку. Остальное (миллионы – в кавычках или без кавычек) унаследовала Революция.
Антонина, покойная бабка Каргина по матери, в войну трудилась в Москве переводчицей в американском посольстве и повстречала там Патрика Халлорана, американца ирландского происхождения. Был Халлоран тогда красив, обаятелен, молод и, вероятно, ничем не походил на ту персону, которой сделался со временем, на старого волка-миллиардера, владыку оружейной империи, безжалостного, как оголодавшая акула. Той встрече мать Каргина, а значит, и сам Каргин, были обязаны явлением на божий свет, но оба они с этой идеей как-то еще не сжились. Как и с тем, что самый близкий их родич, отец и дед, не рядовая личность, а человек могущественный, один из тайных правителей мира, и они – его бесспорные наследники. Наследником, собственно, был Каргин, но сути это не меняло.
У нас нет надежных источников, которыми можно было бы воспользоваться, чтобы представить себе детство театроведа. Известно только, что оно было печально и бедно. Своего деда по матери, инженера-путейца, он тоже никогда не видел: потом выяснилось, того расстреляли еще перед войной. В детстве Женечки деда почти не поминали: только потом ему стало известно, что дед был мало того что дворянин, но и воевал какое-то время у Колчака, хоть и дезертировал. Женщин, опекавших маленького сироту и существовавших на копейки, – отец в те годы начисто отсутствовал в жизни сына, вращаясь в вихрях кинематографического существования, – хватало лишь на то, чтобы приучить Женечку к чистоте, к книжкам, заставить полюбить театр и развить деликатную природную интеллигентность.
Но, с другой стороны, бабушка Дуня и в самом деле была замужем пять раз. Однако все браки, за исключением первого, от которого родился Труд Валентинович, оказались неудачными. Олег, приезжая на каникулы и обнаруживая в домике очередного «дедушку», очень быстро заметил одну закономерность: все ее последующие мужья были внешне чем-нибудь, но обязательно похожи на самого первого – Валентина, пропавшего без вести под Мясным Бором в 42-м. Его галстучный портрет висел над комодом. Лицо деда, по тогдашнему фотографическому канону, было напряженным, глаза преданными, а губы чуть тронуты кармином. По рассказам, он был человеком образованным, политически грамотным и работал наборщиком в типографии. Жену, почти девочкой взятую из близлежащей деревни, он обещал, если родит ему сына, обучить грамоте, а потом все откладывал и, уходя на фронт, очень сокрушался, что не успел-таки. Ведь письмо, под диктовку составленное на почте, совсем не то, что весточка, написанная родной рукой. А бабушка Дуня так и умерла неграмотной, хотя Башмаков, будучи уже школьником и приезжая на каникулы, несколько раз принимался учить ее чтению и письму, но выучил только расписываться.
– Это наша фамильная монограмма, можно сказать родовой знак. Из сплетения начальных букв имени и фамилии моего деда Артура Вебера образован этот узор. Мой дед передал моему отцу, а он перед смертью – мне. Я же должен передать своему сыну. Таким образом, этот перстень должен передаваться из рода в род по линии нашего рода, – закончил Людвиг.
О деде своем по отцовской линии писатель вспоминал чаще, чем об отце. И, несмотря на приведенные выше свидетельства о Леоне Леоновиче, «старике старого закала», державшего сына «в ежовых руковицах» и сжигавшего в доме все книги, помимо духовных, симпатии внука очень часто – да, пожалуй, всегда – оказывались на стороне деда.
После смерти жены Стурла целиком замкнулся на своей дочери и на торговых делах в Нидаросе. Благодаря своему отцу и деду он считался одним из крепких местных бондов[12], хоть и не имел в Эйстридалире никакой родни. Будучи человеком уважаемым, он всегда получал приглашения на пиры, свадьбы и поминки, однако почти никогда их не принимал. Если он заходил в «Красный Лось» пропустить кружку пива, его встречали с почтением, но редко кто из местных подсаживался к нему, дабы провести вечер в добрососедской беседе. И мало с кем из земляков Стурла Купец водил дружбу. Одним из немногих его друзей был отец Торлейва, Хольгер Халльсвейн по прозвищу Парень с Пригорков.
Вася только бойкими взмахами своей кудрявой головы откидывал волосы со лба, и видно было, что он не особенно боялся своего названого деда. Он и сам был не прочь сделать ему выговор. Нередко, во время увлечения деда каким-нибудь рассказом, Вася вдруг конфузил его замечанием: «Утри, дедушка, бороду-то! Вишь, распустил потоки, а еще перед барином сидишь!» – и дед, молча и послушно, спешил принять к сведению замечание шестилетнего внука. Так они и вообще мирно жили, уча и наставляя друг друга, пока дело не доходило до такого явного непослушания с одой стороны, как, например, высовывания языка в ответ на самые солидные моральные истины, и до окончательного решения наломать гибких прутьев – с другой. Впрочем, тем пело и кончалось. Шестилетний внук, конечно, умел бегать лучше, чем шестидесятилетний дед.
Герой поэмы Н. А. Некрасова «Дедушка» – бывший декабрист, вернувшийся из многолетней ссылки. Но для маленького внука Саши он прежде всего любимый дед. Старшее поколение зачастую обходилось без поучений и наставлений, воспитывая «младую поросль» своим примером, ровным и добрым, несмотря на жизненные обстоятельства, отношением к окружающим.
В севернокарельской традиции чаще отмечается наличие у Vierissän akka коней, которые также предсказывают будущее тех или иных людей. В. Юриноя вспоминает о своем односельчанине Филиппе (Hilippä), который пошел на лыжах из Шапповаары домой. И вот, когда он подходил к Лехтониеми, вдруг со стороны Кованиеми на лед выскочила сначала одна лошадь, потом вторая, третья, четвертая! И как начали резвиться по льду, только снег столбом в воздухе стоит и – пропали! Потом из Кованиеми повалил народ – черно! Плачут, кричат на разные лады! И снова – все пропали! Филипп никогда еще так не пугался, но все равно пошел в ту сторону посмотреть на следы – ничего, «даже мышка не пробегала»! А дед Емельян (Omeli) дома уже разгадал это видение: через четыре года какая-то беда для народа будет, может, голод, может всем предстоит дальняя дорога[99]. Присутствие коней (как и собачки) рядом с образом Крещенской бабы еще раз указывает на то, что она воспринималась не просто как существо из иного мира, но и как древняя прародительница. В. Мансикка пишет, что «верования, по которым смерть или обиженные души умерших разъезжают на конях и поражают людей разными болезнями, встречаются и у других народов. Согласно древнегерманским воззрениям, смерть скачет на коне. От Хель, которая во время чумы скачет на трехногом коне, древние скандинавы пытались откупиться овсом»[100]. В вепсской мифологии лошадь рассматривалась как перевозчик души умершего, особенно мужчины, в иной мир; к тому же ей приписывался дар предсказания[101]. Конь – это спутник многих верховных языческих божеств: в колеснице, запряженной лучшими лошадьми, скачут и греческий Зевс, и славянский Перун, и хеттский Пирва.
Запомнились вечера, которые они проводили всей семьей, вместе с маминой сестрой тетей Нонной, младшей любимой дочкой деда, в сельском доме в поселке Крюково на правом берегу Днепра, у родителей деда, то есть у прабабки и прадеда. Это были лучшие воспоминания. Дед играл на баяне, пел приятным с хрипотцой голосом советские и украинские песни. Скидывал личину государственного мужа, отягощенного полномочиями и думами о судьбах Родины, и становился, видимо, тем самым летчиком Толей с очаровательной улыбкой, на которого в Кременчуге когда-то заглядывались все дивчины с соседних улиц. Мать вообще пела прекрасно, красивым сильным голосом, она еще в то время выступала иногда, принимала участие в концертах. Объявляли ее так: «Лауреат и победитель конкурса “Весенний ключ” неподражаемая…». Это лауреатство она привезла из Ленинграда. А вот прабабка Наталья, огромная толстая старуха, – это просто фантастика, – у нее был феноменальный голос. Когда она пела, стеклянные подвески люстры в гостиной начинали звенеть и жалобно дребезжать. Леша не пел. Не унаследовал от матери ни голоса, ни слуха. Зато прекрасно рисовал, ходил заниматься в художественную школу.
Запомнились вечера, которые они проводили всей семьей, вместе с маминой сестрой тетей Нонной, младшей любимой дочкой деда, в сельском доме в поселке Крюково на правом берегу Днепра, у родителей деда, то есть у прабабки и прадеда. От этих вечеров оставались самые лучшие воспоминания. Дед играл на баяне, пел приятным с хрипотцой голосом советские и украинские песни. Скидывал личину государственного мужа, отягощенного полномочиями и думами о судьбах Родины, и становился, видимо, тем самым летчиком Толей с очаровательной улыбкой, на которого в Кременчуге когда-то заглядывались все дивчины с соседних улиц. Мать, с ее грудным сильным голосом, вообще пела классно, она в то время еще выступала иногда, принимала участие в концертах. Объявляли ее так: «Лауреат и победитель конкурса «Весенний ключ» неподражаемая…». Это лауреатство она привезла из Ленинграда. А вот прабабка Наталья, огромная толстая старуха, – это просто фантастика – у нее был феноменальный голос. Когда она пела, стеклянные подвески люстры в гостиной начинали звенеть и жалобно дребезжать. Леша не пел. Не унаследовал от матери ни голоса, ни слуха. Зато прекрасно рисовал, ходил заниматься в художественную школу.
Когда ещё только начинались летние каникулы, внук Тимоха зашёл к деду Ивану, жившему на краю таежной деревни, и слезно попросил его о финансовой помощи в приобретении ноутбука. Дед, конечно, внучку помог. И в благодарность Тимоха притащил старику свой «доисторический» компьютер. Убедив при этом деда Ивана, что «большой аппарат всяко лучше маленького». Да и в ремонте дешевле. Если что. Но сломаться он не должен. Вещь дюже надёжная. Доводы деда Ивана о том, что ему, вообще, эта «хахаряшка» ни к чему – покос на носу, Тимоха отверг сразу. Обещав «бесплатное обучение и сопровождение».
А еще по соседству с нами жил дед Петро. Сейчас понимаю, что в селе он был своеобразным реликтом. Мастер на все руки, он работал плотником в школе. Дед никогда не отказывал в помощи односельчанам. С его внуком Шуриком, который был старше меня на год, часто забирались в арсенал деда Петро, состоявший из малокалиберной винтовки, пары двустволок и трехлинейки.
– Послушай, Аржанов, ты числишься лучшим учеником, а в политграмоте ты – нуль, – сказал Фитиль, начав свою проработку. – А все это происходит из-за твоего нетрудового происхождения. Дед твой арестован как враг народа, отец – кулак, мать – шаманка, я все о тебе знаю. Видишь, в каком болоте ты оказался – выход один: ты должен осудить своих предков и отречься от них. Если ты, конечно, настоящий пионер, как Павлик Морозов – вот пример для подражания.
О своих родичах Пущиных мама стала вспоминать и рассказывать с затаённой грустью после выхода в свет книги Марии Марич о декабристах «Северное сияние». От мамы стало известно, что происходит она из древнего рода Василия Пущина. Её дед, а мой прадед Василий Васильевич Пущин был женат на мещанке Пачинцевой. Прабабушка была глубоко религиозной, смиренной и беспредельно доброй старушкой, в то время как прадед Василий не благоволил церкви и не соблюдал никаких церковных обрядов. Видимо, это было связано с тем, что в своё время декабристов отлучили от церкви и долгое время предавали анафеме.
Первый год войны был самым трудным. У нас ничего не было: ни огорода, никакой живности, никакой собственности, ни кола, ни двора. Словом, сельская интеллигенция. Родители не обременяли себя ведением личного подворья, нужды в том не было. Отец очень любил лошадей, был прекрасным верховым наездником. И это неудивительно. Потомственный казак, с детства в седле (об отце расскажу позже). При школьном хозяйстве находились две лошади. Ухаживал за ними конюх дед Матвей. Дед Матвей не только позволял мне и Артуру прокатиться верхом на конягах, но и учил некоторым несложным мудростям обращения и ухода за ними. Все сельские дети той поры с самого раннего возраста приобщались родителями к труду. Это помогло нам выжить и стать опорой нашим матерям в военные годы.
Отец вскоре получил место чиновника в губернском правлении, пришлось переезжать в Вологду, а бабушка и дед не захотели жить в лесу одни и тоже переехали с нами. У деда были скоплены небольшие средства. Это было за год до объявления воли во время крепостного права. Крестьяне устроили нам трогательные проводы, потому что дед и отец пользовались особенной любовью. За все время управления дедом глухим лесным имением, где даже барского дома не было, никто не был телесно наказан, никто не был обижен, хотя кругом свистали розги, и управляющими, особенно из немцев, без очереди сдавались люди в солдаты, а то и в Сибирь ссылались. Здесь в нашу глушь не показывались даже местные власти, а сами помещики ограничивались получением оброка да съестных припасов и дичи к Рождеству, а сами и в глаза не видали своего имения, в котором дед был полным властелином и, воспитанный волей казачьей, не признавал крепостного права: жили по-казачьи, запросто и без чинов.
Сто лет назад мой отец жил на окраине Оренбурга, захолустного городка царской России. Дед Мендель, набожный еврейский портной, содержал большую семью. От первого брака у него пятеро детей – три мальчика и две девочки. Мой отец был средним, третьим ребенком. Как раз посредине: один брат и одна сестра – старше, один брат и одна сестра – младше. После смерти моей бабки, которой я никогда не знал, дед взял в жены молодуху. Мои родители, дяди и тети звали ее тетя Муся. Тетя Муся принесла Менделю дочку. Отец рос как самосев в степи. Невысокий, ладный, мускулистый, упрямый. Ветры эпохи гнули и ломали его, а он выпрямлялся и креп. Рядом река Урал. Плавал саженками, ловил рыбу. Вокруг – станицы уральских казаков. Станичные мальчишки подкарауливали жиденка, учили жизни нехристя. Он отлавливал обидчиков поодиночке, давал сдачи. Взрослые были более снисходительны. Многие шили форму у его отца. Хоть и жидовская семья, а люди, может, и неплохие. Смотри, говорили они, как Яшка джигитует. На полном скаку умел он сигануть с лошади и, коснувшись ногами земли, запрыгнуть на седло задом наперед.
Чтобы кончить с Василием Федоровичем, прибавлю, что с переводом Коломенской архиерейской кафедры в Тулу, с нею последовал туда же и протодиакон. У него должно было остаться потомство, и встречая иногда в печати фамилию Черкизовский, я задаю вопрос: не внучата ли это или правнучата моего деда, которому было то же прозвание? Как говорено выше, отец его, наравне со всеми лицами из духовенства, не имел родового имени. Приходилось Федору Никифоровичу выдумать, когда отдавал сына в семинарию, и он окрестил его именем села.
Происхождение странного сказочного топонима мне, к сожалению, неизвестно. Во младенчестве Александра Егоровна была твердо убеждена, что своим чудным названием родная деревня была обязана деду Матвею Голощапову, сумрачному вдовому кузнецу, явному и злому волшебнику. Но большинство ее сверстников судили иначе, в кузнеце не усматривали ничего такого колдовского, а вот Евдокию Богучарову – злобную и горбатую Сашину тетку – почитали не без основания ведьмой.
Чего только стоили прабабка и прадед по матери! Первая согласно родовому преданию была в числе двадцати красавиц-простолюдинок, посланных Воронежской губернией на коронацию последнего русского царя. Второй, согласно тому же преданию был раскулачен, а когда за ним пришли, отбивался оглоблей, опрокинул на землю четверых и, будучи арестован, сгинул на Соловках. Дед по отцовской линии кончил жизнь в сугробе, куда его, непутевого путевого обходчика, завела не то метель, не то вредная старорежимная привычка. К тому времени жена его уже родила восьмерых, семеро из которых, в том числе отец Матвея, выжили и вышли в люди. Помимо этого было доподлинно известно, что самого Матвея родил Петр, Петра – Михаил, Михаила – Николай, а Николая один бог знает, кто родил. Прочие же и вовсе затерялись в массовке эволюции безликими, безграмотными и безымянными. Так что если Матвею и было чем гордиться, то только тем, что в свои пятьдесят он оставался крепким наконечником по-крестьянски увесистого, пущенного в светлое будущее из тьмы веков копья. И плевать он хотел на нынешних, набирающихся былой спеси потомков родовитых кровей!
С Сеней Малиной я познакомился в 1928 году. Жил Малина в деревне Уйме, в 18 километрах от города. Это была единственная встреча. Старик рассказывал о своём тяжёлом детстве. На прощанье рассказал, как он с дедом «на корабле через Карпаты ездил» и «как собака Розка волков ловила». Умер Малина, кажется, в том же 1928 году. Чтя память безвестных северных сказителей – моих сородичей и земляков, – я свои сказки веду от имени Сени Малины.
Этот бурный рост семьи сопровождался постепенным разорением деда, Харлампия Синопли, богатого негоцианта, владельца четырех торговых кораблей, приписанных к новому в ту пору Феодосийскому порту. Старый Харлампий, к старости утративший ненасытно-огненную алчность, только диву давался, отчего это судьба, пытая его многолетним ожиданием наследника, шестикратным рождением мертвых младенцев и бессчетными выкидышами у обеих его жен, так щедро награждала потомством его единственного сына Георгия, которого он выколотил себе после тридцатилетних трудов. Но может, в этом была заслуга второй жены – Антониды, которая по обету дошла до Киева, а родив и выкормив сына, до смерти держала благодарственный пост. А может, многоплодие его сына шло от рыжей тощей невестки Матильды, привезенной им из Батума, вошедшей в их дом скандально непорожней и рожавшей с тех пор раз в два года, в конце лета, с космически-непостижимой точностью, по круглоголовому младенцу.
Они не заметили, как вышли на маленькую площадь внутри киевского детинца, которая называлась Бабин Торжок. От торга осталось одно название – его давно уже перенесли за пределы старого и тесного Владимирова города, зато посреди площади гордо высились «корсуньские идолы», как их звал народ, – отлитая из бронзы четверка коней и две женщины, точь-в-точь как живые, но тоже из бронзы. Куда там старым славянским капам с их грубо вытесанными лицами, которых можно было отличить друг от друга только по особым знакам – ярге или Перунову кресту! Эти диковинные фигуры князь Владимир, дед Елисавы, привез из греческого города Корсуня вместе со своей греческой женой, царевной Анной.
Дед Бабай – персонаж, действующий в пределах поселения от сумерек до утра. Низкорослый, в тулупе наизнанку, в мохнатой шапке и в валенках, сгорблен, зарос бородой, мохнатые брови, с горящими глазами, ходит с огромным мешком, куда собирает непослушных детей, которые не хотят спать. Вездесущий и может появляться во многих местах одновременно. Детей относит в Букало – огромную бездонную яму на краю земли. (Страшилка для детей от 2 до 3 лет – спасти может мама, если ребенок послушается и ляжет спать). 30-летняя Наталья пишет: “В моей памяти он навсегда остался в качестве ассоциации с татаро-монголом, который сидит по-турецки под кроватью, в узбекском цветном халате, лысый и с черными усами”. Тот же Бабай, но живущим в другом месте, присутствует и в воспоминаниях 28-летней Татьяны: “И меня Бабаем пугали… Только он жил у нас на кухне…в вентиляционной дырке за решеткой… Это потому, что я плохо ела”.
а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я