Цитаты со словом «годами»

С годами человек движется не только вперед, но и вспять. То, что двадцатилетнему кажется давно изжитым прошлым, в пятьдесят представляется удивительно близким, рукой подать.

Жизнь, прожитую достойно, следует измерять деяниями, а не годами.

Становиться с годами моложе — вот истинное искусство жизни.

Если бы мы писали программы с детства, то с годами, возможно, научились бы их читать.

Ошибки молодости проходят с годами, а в особенности со смертью.

Одни с годами умнеют, другие — становятся старше.

Слёзы женщины — это струи Леты, дающие забвение, пьянящее вино, очищающая купель, ров, заполненный водой для защиты от врагов, родник, где тщеславная женщина, как в зеркале, ищет отражение своих добродетелей, наконец, просто вода.

Рожденные для того, чтобы направить мир чрез море лжи к истине и вывести его из глубокой пропасти дикости и пошлости — на свет, к высокой культуре и благородству, — они, хотя и живут среди людей, однако, все же не принадлежат, в сущности к их обществу и потому уже с юности сознают себя значительно отличающимися от них существами; впрочем, вполне ясное сознание этого слагается не сразу, а с годами.

Работа для меня — мука. Не проходит ощущение, что я ничего не знаю. А с годами играть становится только труднее. Всё больше и больше сомневаешься. В себе самом. В умении своем. В профессионализме.

После тридцати все мы одеваемся плотной броней: пережив несколько любовных катастроф, женщины бегут от этой опасности, встречаясь с надёжными пожилыми олухами; мужчины, также опасаясь любви, утешаются с «лолитами» или проститутками; каждый сидит в своей скорлупке, никто не хочет оказаться смешным или несчастным. Ты скорбишь о том возрасте, когда любовь не причиняла боли. В шестнадцать лет ты ухаживал за девчонками, бросал их (или они бросали тебя) и не маялся никакими особыми комплексами: раз-два и дело в шляпе. Так отчего же с годами всё это приобретает такое значение? По логике вещей, должно быть наоборот: драмы в отрочестве, пустяки — после тридцати. Но, увы! — не получается.

Бывают такие дома, такие жизни, от которых люди благоразумные пришли бы в изумление. Они бы не поняли, как беспорядок, который, казалось бы, не должен продержаться и двух недель, может держаться годами. А они, эти дома, эти сомнительные жизни, держатся, и все тут, многочисленные, незаконные, держатся вопреки всем ожиданиям. Но в одном благоразумие право: если сила обстоятельств действительно сила, то она толкает их в пропасть.

В Скрябине была необыкновенно повышенная, интенсивная духовная жизнь, которая неизбежно сообщалась каждому, кто близко стоял к нему. В нём была какая-то окрылённость, огромная вера в достижение цели, в победу, любовь к жизни и вера в её прекрасный смысл, поэтому атмосфера, которая создавалась в общении с ним, была какой-то особенно радостной. Кроме того, он был так человечески прост, ласков, экспансивен, полон оживленья, часто шаловлив и весел. Он был так щедр, никогда не скупился играть вам часа два подряд, если вы жаждали слышать его музыку, рассказывать свои мысли, если вы хотели понять что-нибудь, что вам было неясно. Кроме того, благодаря его экспансивности и сообщительности, вы непременно посвящались во все самые интимные и мельчайшие подробности его жизни, во все качества и недостатки его, он становился для вас живым, близким и дорогим человеком, которого вы начинали горячо любить. Это создавало особенную теплоту кругом него. Самая внешность его была очень изящна и привлекательна и приобрела с годами отпечаток какой-то особой, изысканной тонкости. Особенно запечетлевались его глаза: большею частью с приподнятыми бровями, какие-то опьянённые той внутренней, интенсивной игрой творческой фантазии, которая была ему так свойственна, иногда отсутствующие, как бы ушедшие в себя, а иногда вдруг ужасно оживлённые, бедовые, даже шаловливые, и добрые. Также походка его была очень характерна: воздушная, стремительная, почти летящая вперёд, и манера держать голову вверх слегка закинутой назад. Всё тело его казалось таким лёгким, почти невесомым. Очень симпатичны были вихры на макушке, которые никогда не слушались и иногда торчали в разные стороны, на что Александр Николаевич часто и не на шутку сердился. Вообще в его образе ярко сплетались две противоположных черты: с одной стороны, напряжённая одержимость одной идеей, причём эта идея имела грандиозный, мировой размах, с другой — в жизни он был почти ребёнком. Особенным же и лучшим, что было в нём, была, конечно, его музыка и его игра. Его игра была совершенно волшебная, ни с кем не сравнимая. Сколько красоты, нежности и певучести было в звуке, какое pianissimo, какая тонкость нюансов, какая нездешняя лёгкость, как будто он отрывался иногда от земли и улетал в другие сферы «к далёкой звезде» (как он сам раз сказал про полёт в 4-й сонате). Также его фразировка имела очень своеобразный характер, несколько нервно-повышенный, слегка капризный и порывистый. Конечно, я говорю об игре в интимной обстановке, тут он как бы творил свои вещи! Наоборот, эстрада и большой зал парализовали его.

В молодости он, по собственному признанию, творил беззаботно и безотчетно: когда его давила грусть, он освобождался от неё смехом. Но с годами это соловьиное пение стало для него невозможным: под влиянием Пушкина он взглянул на дело серьёзнее и относительно каждого своего произведения стал ставить вопросы:«зачем» и «для чего»; он понял, что раньше он смеялся даром. Ему стало ясно, что не себя самого надо освобождать смехом от печали: надо делать им живое общественное дело — освобождать Россию от чудовищ, изгонять из неё бесов. Ибо смех — могущественное орудие борьбы: «насмешки боится даже тот, кто больше ничего на свете не боится».

1990-е стали годами формирования новой системы ценностей, принципов рыночной экономики, плюрализма, демократических принципов, положенных в основу управления социальной и политической жизнью. Сейчас начался второй период преобразований. Россия пытается формулировать цели и контуры будущего общества, новое видение собственного места в мире. (2001)

Ничто не стареет так быстро, как безделие, а жизнь будет существовать всегда.

Ничто так быстро не старит человека, как постоянная мысль о том, что он стареет.

Если воспоминания становятся важнее, чем мечты, значит мы стареем.

Человек должен любить прожитую им жизнь, чтобы она и потом, спустя годы, устраивала его.

Так случается со всеми моими увлечениями, которым я начинаю предаваться, — они растут, переходят в страсть, и я уже больше ничего в жизни не вижу, кроме того, чем занят.

Привычка долговечнее любви и нередко переживает даже ненависть.

Душа рождается старой, но становится всё моложе. Это комедия жизни. Тело рождается молодым и стареет. И вот это — трагедия.

Я слушал больше, чем я учился. Были разработаны, следовательно, мало-помалу мои знания и способности.

Чем больше я пою, тем лучше это выходит, тем совершеннее вокальная техника. Техника не увядает, а, наоборот, молодеет. Такой вот парадокс.

Мне семьдесят пять лет. Душа моя лежит предо мной. Она уже износилась на сгибах. Сгибали душу смерти друзей. Война. Споры. Ошибки. Обиды. Кино. И старость, которая всё-таки пришла.

В пятьдесят лет мужчина более опасен, чем во всяком другом возрасте, ибо обладает дорогостоящим опытом и часто состоянием.

Старость хранит возможности не меньше, чем юность, но в других одеждах.

Жить — значит меняться, меняться — значит взрослеть, а взрослеть — значит непрестанно творить себя самого.

Человек все еще молод, пока может учиться, приобретать новые привычки и сносить возражения.

Любовь, которая не обновляется вседневно, превращается в привычку, а та, в свою очередь, — в рабство.

Что я никогда не потеряю, так это мастерство. Оно останется со мной и когда мне исполнится сто лет.

Старое старо не от собственной старости, а оттого, что возникает новое и одной только своей новизной внезапно старит все предшествующее.

Что не развилось в молодости, то останется неразвитым на всю жизнь.

Времена — что ни день — становятся серьезнее.

На стадионе я занимаюсь любовью с двадцатью пятью тысячами человек — а затем возвращаюсь домой одна...

Пока живешь, никаких приключений не бывает. Меняются декорации, люди приходят и уходят — вот и все. Никогда никакого начала. Дни прибавляются друг к другу без всякого смысла, бесконечно и однообразно.

Дети начинают с любви к родителям. Взрослея, они начинают их судить. Иногда они их прощают.

В человеческой жизни все случается когда-то в первый, а когда-нибудь в последний раз. Такова наша участь.

...Без разлуки, без препятствий едва ли можно узнать настоящую цену дружбе и привязанностям... Наша морская служба... не такова, чтобы от неё сердце черствело.

Молодость меняет свои вкусы вследствие горячей крови, а старик сохраняет свои вследствие привычки.

Трагедия старости не в том, что ты стар, а в том, что по-прежнему считаешь себя молодым.

В старости больше тоскуешь о мечтах своей юности, чем о её счастье.

В молодости думаешь, что самое малое, чего ты вправе ожидать от других, это справедливость. В зрелом возрасте убеждаешься, что это - самое большее.

Старость наступает, когда человек начинает говорить: «Никогда я не чувствовал себя таким молодым».

Для меня опера не была сложностью, я в опере прожила такие эмоции, каких в жизни никогда не проживала. Поэтому очень рано стала мудрой — я очень много разных жизней прожила на сцене.

У каждого поколения был свой герой, свой большой талант. За последние десятилетия ими были Диего Марадона, Мишель Платини и Зинедин Зидан. Теперь пришло время Месси. Он — лучший игрок в мире.

Чтобы жить в дружбе с теми, с кем живешь постоянно, надо вести себя с ними так, будто вы видитесь всего раз в три месяца.

Когда я был моложе, у меня постоянно была депрессия. Но сейчас самоубийство больше не казалось возможностью жизни. В моём возрасте остаётся очень мало чего убивать. Хорошо быть старым, чтобы там ни говорили.

Не всякая женщина рождается красивой, но если она не стала такой к 30 годам — она просто напросто глупа.

И ошибка бывает полезна, пока мы молоды, лишь бы не таскать её с собою до старости.

Человек становится тем, о чём постоянно думает.

Детство часто держит в своих слабых пальцах истину, которую не могут удержать взрослые люди своими мужественными руками и открытие которой составляет гордость позднейших лет.

Для меня жизнь — это постоянное чувство голода. Жить — значит не просто существовать или выживать, но двигаться вперед, расти, достигать и побеждать.

В прежние дни часто писали о том, как сладко и прекрасно умереть за родину. Но в современных войнах нет ничего сладкого и прекрасного. Ты умрешь как собака, безо всякой на то причины.

Любовь к прошедшему времени чаще есть не что иное, как ненависть ко времени настоящему.