Неточные совпадения
Но как ни исполнен
автор благоговения к тем спасительным пользам, которые приносит французский язык России, как ни исполнен благоговения к похвальному обычаю нашего высшего общества, изъясняющегося на нем во все часы дня, конечно, из глубокого
чувства любви к отчизне, но при всем том никак не решается внести фразу какого бы ни было чуждого языка в сию русскую свою поэму.
Раскольников взял газету и мельком взглянул на свою статью. Как ни противоречило это его положению и состоянию, но он ощутил то странное и язвительно-сладкое
чувство, какое испытывает
автор, в первый раз видящий себя напечатанным, к тому же и двадцать три года сказались. Это продолжалось одно мгновение. Прочитав несколько строк, он нахмурился, и страшная тоска сжала его сердце. Вся его душевная борьба последних месяцев напомнилась ему разом. С отвращением и досадой отбросил он статью на стол.
Она ехала и во французский спектакль, но содержание пьесы получало какую-то связь с ее жизнью; читала книгу, и в книге непременно были строки с искрами ее ума, кое-где мелькал огонь ее
чувств, записаны были сказанные вчера слова, как будто
автор подслушивал, как теперь бьется у ней сердце.
Как все необычные люди, Безбедов вызывал у Самгина любопытство, — в данном случае любопытство усиливалось еще каким-то неопределенным, но неприятным
чувством. Обедал Самгин во флигеле у Безбедова, в комнате, сплошь заставленной различными растениями и полками книг, почти сплошь переводами с иностранного: 144 тома пантелеевского издания иностранных
авторов, Майн-Рид, Брем, Густав Эмар, Купер, Диккенс и «Всемирная география» Э. Реклю, — большинство книг без переплетов, растрепаны, торчат на полках кое-как.
Я обо всем предупреждаю читателя, потому скажу ему, чтоб он не предполагал этот монолог Лопухова заключающим в себе таинственный намек
автора на какой-нибудь важный мотив дальнейшего хода отношений между Лопуховым и Верою Павловною; жизнь Веры Павловны не будет подтачиваться недостатком возможности блистать в обществе и богато наряжаться, и ее отношения к Лопухову не будут портиться «вредным
чувством» признательности.
Я раза два останавливался, чтоб отдохнуть и дать улечься мыслям и
чувствам, и потом снова читал и читал. И это напечатано по-русски неизвестным
автором… я боялся, не сошел ли я с ума. Потом я перечитывал «Письмо» Витбергу, потом Скворцову, молодому учителю вятской гимназии, потом опять себе.
Смешно вспомнить, что тогда этот роман сразу возбудил недоверчивое
чувство в цензуре. Даже мягкий де Роберти с каждой новой главой приходил все в большее смущение.
Автор и я усиленно должны были хлопотать и отстаивать текст.
Под моим редакторством начинал и Антропов, впоследствии известный
автор пьесы"Блуждающие огни". Его ввел Воскобойников, который был с ним очень близок и заботился о нем с отеческим
чувством. Теперь он забыт, и только любители театра помнят его"Блуждающие огни". Эту пьесу до сих пор еще играют в провинции.
— Ну, успокойся, Александр! — сказал Петр Иваныч, — таких чудовищ много. Увлекся глупостью и на время забыл о матери — это естественно; любовь к матери —
чувство покойное. У ней на свете одно — ты: оттого ей естественно огорчаться. Казнить тебя тут еще не за что; скажу только словами любимого твоего
автора...
История умалчивает, с каким
чувством читал граф Алексей Андреевич эту записку, но только вскоре она вернулась по начальству же к ее
автору с лаконичною, энергичною пометкою самого графа: «Дурак! Дурак! Дурак!»
Автор этого восторженного, но полного благородных
чувств письма, был подпоручик егерского полка, Яков Иванович Ростовцев. Николай Павлович припомнил, что несколько раз замечал его усердие и ум.
«Проследим, — говорит
автор, — возрастание
чувств уважения, удивления, грандиозности по поводу разностей в имущественном положении.
И
автор психологического исследования прослеживал, какое жалованье должен получать человек, чтобы вызвать у профессора «
чувство уважения», какое — чтобы вызвать
чувство «удивления», и какое — чтобы вызвать
чувство «грандиозности».
Если вы с ними заговорите о
чувствах (
автор с умыслом это сделал), они, поверьте, не поддержат разговора или потому, что просто не поймут, или найдут это неприличным.
Если
автору случалось в нынешних барышнях замечать что-то вроде любви, то тут же открывалось, что
чувство это было направлено именно на человека, с которым могла составиться приличная партия; и чем эта партия была приличнее, то есть выгоднее, тем более страсть увеличивалась.
Таким из всех был Алексей Григорьевич Разумовский. Искренно благочестивый, он, как малоросс, принадлежал к партии
автора «Камня Веры», сторонники которой были по большей части украинцы и белорусы. Призренный в младенчестве духовенством, возросший под крылом его в рядах придворных певчих, он взирал на него с
чувством самой искренней и глубокой благодарности и был предан всем своим честным и любящим сердцем. Власть гражданская сошлась с властью духовною.
Но сила непосредственного художнического
чувства не могла и тут оставить
автора, — и потому частные положения и отдельные характеры, взятые им, постоянно отличаются неподдельной истиною.
Это самое уменье видим мы и в обработке характера Большова и находим, что результатом психических наблюдений
автора оказалось чрезвычайно гуманное воззрение на самые, по-видимому, мрачные явления жизни и глубокое
чувство уважения к нравственному достоинству человеческой натуры, —
чувство, которое сообщает он и своим читателям.
В описании подвигов этих грабителей не было прямой лжи; но они представлены в таком свете, с такими восхвалениями, которые ясно свидетельствуют, что в душе
автора, воспевавшего их, не было
чувства человеческой правды.
(Примеч.
автора.)] измученный пытками за веру в истину, которую любит, с которою свыкся еще от детства, оканчивает жизнь в смрадной темнице; иноки, вытащенные из келий и привезенные сюда, чтоб отречься от святого обета, данного богу, и солгать пред ним из угождения немецкому властолюбию; система доносов и шпионства, утонченная до того, что взгляд и движения имеют своих ученых толмачей, сделавшая из каждого дома Тайную канцелярию, из каждого человека — движущийся гроб, где заколочены его
чувства, его помыслы; расторгнутые узы приязни, родства, до того, что брат видит в брате подслушника, отец боится встретить в сыне оговорителя; народность, каждый день поруганная; Россия Петрова, широкая, державная, могучая — Россия, о боже мой! угнетенная ныне выходцем, — этого ли мало, чтоб стать ходатаем за нее пред престолом ее государыни и хотя бы самой судьбы?
Мы понимаем естественность подобного приговора, и, может быть, сами не чужды желания, чтобы
автор побольше раздражал наши
чувства, посильнее увлекал нас.
Но они не так скучны, как русские, и в них не редкость найти главный элемент творчества —
чувство личной свободы, чего нет у русских
авторов.
Я, разумеется, поняв, что речь, сделав такой рикошет против воли
автора, касается не любви Христи к моей maman, а
чувств ее к другому лицу, сказал...
Другое обстоятельство, благоприятствовавшее
автору «Опыта истории цивилизации в России», — было то, что он писал свою книгу для Европы и издал в Европе:
автор, пишущий о России в самой России, невольно поддается всегда
чувству некоторого пристрастия в пользу того, что его окружает, что ему так близко и так с ним связано различными отношениями.
Скажем только, что этому чутью
автора к живым струнам общества, этому уменью тотчас отозваться на всякую благородную мысль и честное
чувство, только что еще начинающее проникать в сознание лучших людей, мы приписываем значительную долю того успеха, которым постоянно пользовался г. Тургенев в русской публике.
В особенности сатирики отличались этим, и даже чем острее, чем резче была сатира, тем с большим
чувством говорилось в ней о благодеяниях, изливаемых на народ императрицей, как будто бы
автор хотел этим отстранить от себя всякий упрек в свободоязычии и старался заранее показать, что он предпринимает обличать пороки единственно по желанию добра обществу.
Почти все они имеют близкое отношение к жизни и впечатлениям
автора и потому дышат простотою и наивностью выражения, искренностью
чувства, не всегда глубокого, но всегда верного, не всегда пламенного, но всегда теплого и разнообразного…
И в повести часто разные лица вступают в разговоры и сами действуют так, что
автор от себя не говорит уже за них; и в драме бывают речи, полные лирического
чувства; и в лирическом стихотворении может быть введен рассказ для того, чтобы еще сильнее возбудить
чувство.
— Георг Готфрид Гервинус, немецкий шекспировед,
автор капитального труда «Шекспир» (1849—1850; в русском переводе в 1877 г.).], что Шекспир обладал
чувством красоты, Schonheit’s Sinn, но все доказательства Гервинуса доказывают только то, что он сам, Гервинус, совершенно был лишен его.
К сожалению, художественность этого характера нарушается тем, что лицо это так отвратительно своим обжорством, пьянством, распутством, мошенничеством, ложью, трусостью, что трудно разделять
чувство веселого комизма, с которым относится к нему
автор.
Но как ни сильно может быть выражено в одной сцене движение
чувства, одна сцена не может дать характера лица, когда это лицо после верного восклицания или жеста начинает продолжительно говорить не своим языком, но по произволу
автора ни к чему не нужные и не соответствующие его характеру речи.
Там был рассказ из крестьянской жизни, подписанный двумя буквами. Владимир Семеныч был в восторге. Он находил, что
автор прекрасно справляется с формой изложения, в описаниях природы напоминает Тургенева, искренен и знает превосходно крестьянскую жизнь. Сам критик был знаком с этой жизнью только по книгам и понаслышке, но
чувство и внутреннее убеждение заставляли его верить рассказу. Он предсказывал
автору блестящую будущность, уверял его, что ждет окончания рассказа с большим нетерпением и проч.
Должно заметить, что выражение меж тем чрезмерно часто и иногда некстати употребляется в целом романе, А всего досаднее оно после прекрасного, исполненного
чувства обращения
автора на стр. 121...