Неточные совпадения
— Вот и думаю я съездить в
город, — сказал Патап Максимыч, — там дружок у меня есть, по эвтой самой науке доточный. На
царских золотых промыслах служил… Дам ему песочку, чтоб испробовал, можно ль из него золото делать.
— Они в
Царском Селе-с. Захворали немного, а в
городе эти теперешние горячки пошли, все и посоветовали им переехать в
Царское, в собственный ихний тамошний дом, для хорошего воздуху-с.
Нередко у скоморохов случались драки с толпами оборванных нищих, которые из
городов и монастырей спешили в Слободу поживиться
царскою милостыней.
История должна опровергнуть клевету, легкомысленно повторенную светом: утверждали, что Михельсон мог предупредить взятие Казани, но что он нарочно дал мятежникам время ограбить
город, дабы в свою очередь поживиться богатою добычею, предпочитая какую бы то ни было прибыль славе, почестям и
царским наградам, ожидавшим спасителя Казани и усмирителя бунта!
— Точно так-с, ваше сиятельство… У них оранжереи лучшие в
городе, не уступят
царским.
— А далее, этот
царский регент теперь пятую неделю в нашем
городе находится, вот что!
Смерть государыни была совершенно неожиданная и внезапная. Она умерла в
Царском Селе, в самый день Рождества Христова, 25 декабря 1761 года. По преданию, смерть императрицы предсказала петербургским жителям известная в то время юродивая Ксения, могила которой на Смоленском кладбище и до сих пор пользуется особенным народным уважением. Накануне кончины государыни Ксения ходила по
городу и говорила...
Перспектива долгой разлуки с Домашей, которую он искренне любил, вдруг до боли сжала ему сердце, но это было на одно мгновение. Далекая Москва,
город палат
царских и боярских хором, о которых он столько слышал рассказов, предстал его молодому воображению и распалил любопытство.
Первое время он думал было последовать совету Ермака Тимофеевича и вернуться, отъехав на несколько сотен верст, с заявлением, что его ограбили лихие люди, но молодое любопытство взяло верх над горечью разлуки с Домашей, и он в конце концов решил пробраться в Москву, поглядеть на этот
город хором боярских и
царских палат, благо он мог сказать Семену Иоаникиевичу, что лихие люди напали на него под самой Москвой. В его голове созрел для этого особый план.
Заброшенные же судьбой или
царской волей на северо-восток России бояре и дворяне московские еще далеко до Великой Перми насмехались над «строгановским царством», как воеводы лежащих по дороге в Великую Пермь
городов с злобной насмешкой называли «запермский край», сочувствуя воеводе Великой Перми, лишенному власти во владениях братьев Строгановых.
— О, братцы, тяжела ноша
царская, — сказал деспот, печально нахохлившись и вздыхая, — я и сам от нее отказался. Ведь Византийская империя не то, что ваше Московское княжество. Сколько в ней морей и рек и сколько великих
городов! Самый меньшой городок больше Москвы. Не только что конному, и птице в год не облететь наше царство. А вашу землишку и всю в горсть захватишь.
В выборе местности для русских
городов и
царских увеселительных сел особенно заметна эта любовь.
Только что приехавшая вчера в
город красавица, сделавшаяся предметом народной симпатии, принцесса, которой в виду всего населения воздавались
царские почести, вдруг очутилась под стражей, захваченная предательскою изменой.
Карла (задумавшись). Вот-те и задача! Преображенцы-молодцы со крестом и молитвою готовы один на двоих; будет время, что пойдут один на пятерых. Верные слуги
царские! с ними не пропадешь. Семеновцы-удальцы, потешали, вместе с преображенцами, батюшку, когда он еще был крохоткою. Теперь надежа-государь вырос: рукой не достанешь! потехи ему надобны другие, не детские! Вырвут из беды да из полымя; будут брать деревни,
города, крепости, царства… Только жаль, командер у них… плохой.
— Царь объявит своею собственностью несколько
городов, — повествовал он, — выберет тысячу телохранителей из князей, дворян, детей боярских и даст им поместья в этих
городах, а прежних вотчинников и владельцев переведет в иные места; в самой же Москве займет под них некоторые улицы. Телохранителям этим дано будет особое отличие: к седлам их коней будут привязаны собачьи головы и метлы в «ознаменование» того, что они грызут
царских лиходеев и выметают измену из России.
«В июле месяце 1568 года, в полночь, любимцы Иоанновы, князь Афанасий Вяземский, Малюта Скуратов, Василий Грязной, с
царскою дружиною, вломились в домы ко многим знатным людям, дьякам и купцам, взяли их жен, известных красотою, и вывезли из
города.
Крамольная горсть богатых сановников, с участием гвардейских офицеров, двух-трех немецких плутов, храня наружный вид рабского подобострастия и преданности, сажала, кого хотела, на
царское место, давая знать о том к сведению другим
городам империи; в сущности народу было безразлично имя тех, которые держали кнут, спине одинаково было больно.
И изойдется на
царское погребение денег на Москве и в
городах близко того, что на год придет с государства казны» (стр. 17).
Результатом этого «глагола» было первое разъединение в Старом
Городе, не знавшем до сих пор общественного разлада. Дух новшества, дух прогресса ударил Старый
Город в те же самые религиозные интересы, которым обыкновенно наносили удары вои княжецкие и полки
царские; но нынешнее новшество смутило
Город паче всего доселе бывшего.
— А это уж не от нас, а от божьего соизволения. Чудо было… Это когда царь Грозный казнил
город Бобыльск. Сначала-то приехал милостивым, а потом и начал. Из Бобыльского монастыря велел снять колокол, привязал бобыльского игумна бородой к колоколу и припечатал ее своей
царской печатью, а потом колокол с припечатанным игумном и велел бросить в Камчужную.
Не смотря на раннее утро,
город уже начинал просыпаться. Юркое мещанство уже шныряло по улицам, выискивая свой дневной труд. Брат Павлин показал
царский дуб и мост, с которого Иван Грозный бросал бобыльцев в реку.
Благодарение богам, Хамоизит. Вот первая радостная весть, которую я от тебя услыхал; и живот мой теперь ноет поменьше. А что до
царских могил, то в конце концов ведь это — не наше дело. Я вижу, что гость мой проснулся и идет сюда. Если он пожелает осмотреть
город, следуй за ним, прислуживай ему и смотри, чтобы я не услышал от него ни единой жалобы на тебя.
Марью Дмитриевну знала
царская фамилия, знала вся Москва и весь Петербург, и оба
города, удивляясь ей, втихомолку посмеивались над ее грубостью, рассказывали про нее анекдоты; тем не менее все без исключения уважали и боялись ее.