Неточные совпадения
— Приятное столкновенье, — сказал
голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом году несравненно
лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай
хорошего. По мне, или иметь вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж
лучше вовсе не иметь. Не так ли?
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно
хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один
голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
— Попробую, приложу старанья, сколько хватит сил, — сказал Хлобуев. И в
голосе его было заметно ободренье, спина распрямилась, и голова приподнялась, как у человека, которому светит надежда. — Вижу, что вас Бог наградил разуменьем, и вы знаете иное
лучше нас, близоруких людей.
— В самом слове нет ничего оскорбительного, — сказал Тентетников, — но в смысле слова, но в
голосе, с которым сказано оно, заключается оскорбленье. Ты — это значит: «Помни, что ты дрянь; я принимаю тебя потому только, что нет никого
лучше, а приехала какая-нибудь княжна Юзякина, — ты знай свое место, стой у порога». Вот что это значит!
Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин, не потому, чтоб ты был
лучше их, о нет! но в твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем
голосе, что бы ты ни говорил, есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым; ни в ком зло не бывает так привлекательно; ничей взор не обещает столько блаженства; никто не умеет
лучше пользоваться своими преимуществами и никто не может быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто столько не старается уверить себя в противном.
— Здравствуйте, Алена Ивановна, — начал он как можно развязнее, но
голос не послушался его, прервался и задрожал, — я вам… вещь принес… да вот
лучше пойдемте сюда… к свету… — И, бросив ее, он прямо, без приглашения, прошел в комнату. Старуха побежала за ним; язык ее развязался...
— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда. Таких добрых,
хороших и храбрых не было еще на свете!.. —
Голос его замирал и дрожал от страха. — Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторствуют на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает что. То такое, что только поплевать на него, да и бросить! Вот и они скажут то же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?
— А я, — продолжал Обломов
голосом оскорбленного и не оцененного по достоинству человека, — еще забочусь день и ночь, тружусь, иногда голова горит, сердце замирает, по ночам не спишь, ворочаешься, все думаешь, как бы
лучше… а о ком?
Выслушайте же до конца, но только не умом: я боюсь вашего ума; сердцем
лучше: может быть, оно рассудит, что у меня нет матери, что я была, как в лесу… — тихо, упавшим
голосом прибавила она.
«Все изгадил! Вот настоящая ошибка! „Никогда!“ Боже! Сирени поблекли, — думал он, глядя на висящие сирени, — вчера поблекло, письмо тоже поблекло, и этот миг, лучший в моей жизни, когда женщина в первый раз сказала мне, как
голос с неба, что есть во мне
хорошего, и он поблек!..»
Когда я услыхал этот
голос, увидал ее дрожащие губы и глаза, полные слез, я забыл про все и мне так стало грустно, больно и страшно, что хотелось бы
лучше убежать, чем прощаться с нею. Я понял в эту минуту, что, обнимая отца, она уже прощалась с нами.
Она знала, что он кричит, еще прежде, чем она подошла к детской. И действительно, он кричал. Она услышала его
голос и прибавила шагу. Но чем скорее она шла, тем громче он кричал.
Голос был
хороший, здоровый, только голодный и нетерпеливый.
— Водки
лучше всего, — пробасил Яшвин. — Терещенко! водки барину и огурцов, — крикнул он, видимо любя слушать свой
голос.
— All right, sir — все исправно, сударь, — где-то внутри горла проговорил
голос Англичанина. —
Лучше не ходите, — прибавил он, поднимая шляпу. — Я надел намордник, и лошадь возбуждена.
Лучше не ходить, это тревожит лошадь.
— Да, да! — вскрикнул он визгливым
голосом, — я беру на себя позор, отдаю даже сына, но… но не
лучше ли оставить это? Впрочем, делай, что хочешь…
— Сею минутою явлюся. А вы, братцы, — продолжал он убедительным
голосом, — ступайте-ка
лучше отсюда вон с новопожалованным истопником-то: неравно немец забежит, как раз нажалуется.
Но когда, вернувшись с псарного двора, где, по словам его доезжачего, последние две гончие «окочурились», он встретил служанку, которая трепетным
голосом доложила ему, что Мария, мол, Акинфиевна велели им кланяться, велели сказать, что желают им всего
хорошего, а уж больше к ним не вернутся, — Чертопханов, покружившись раза два на месте и издав хриплое рычание, тотчас бросился вслед за беглянкой — да кстати захватил с собой пистолет.
— Хотите, я вам расскажу жизнь мою, — спросил он меня отрывистым
голосом, — или,
лучше, несколько черт из моей жизни?
— Мы видим, что в Германии быстро создаются условия для перехода к социалистическому строю, без катастроф, эволюционно, — говорил Прейс, оживляясь и даже как бы утешая Самгина. — Миллионы
голосов немецких рабочих, бесспорная культурность масс, огромное партийное хозяйство, — говорил он, улыбаясь
хорошей улыбкой, и все потирал руки, тонкие пальцы его неприятно щелкали. — Англосаксы и германцы удивительно глубоко усвоили идею эволюции, это стало их органическим свойством.
Между дедом и отцом тотчас разгорался спор. Отец доказывал, что все
хорошее на земле — выдумано, что выдумывать начали еще обезьяны, от которых родился человек, — дед сердито шаркал палкой, вычерчивая на полу нули, и кричал скрипучим
голосом...
В саду тихонько шелестел дождь, шептались деревья; было слышно, что на террасе приглушенными
голосами распевают что-то грустное. Публика замолчала, ожидая — что будет; Самгин думал, что ничего
хорошего не может быть, и — не ошибся.
Она стояла пред ним в дорогом платье, такая пышная, мощная, стояла, чуть наклонив лицо, и
хорошие глаза ее смотрели строго, пытливо. Клим не успел ответить, в прихожей раздался
голос Лютова. Алина обернулась туда, вошел Лютов, ведя за руку маленькую женщину с гладкими волосами рыжего цвета.
Без него в комнате стало
лучше. Клим, стоя у окна, ощипывал листья бегонии и морщился, подавленный гневом, унижением. Услыхав в прихожей
голос Варавки, он тотчас вышел к нему; стоя перед зеркалом, Варавка расчесывал гребенкой лисью бороду и делал гримасы...
— Она может
лучше, но сегодня не в
голосе.
— Он очень милый старик, даже либерал, но — глуп, — говорила она, подтягивая гримасами веки, обнажавшие пустоту глаз. — Он говорит: мы не торопимся, потому что хотим сделать все как можно
лучше; мы терпеливо ждем, когда подрастут люди, которым можно дать
голос в делах управления государством. Но ведь я у него не конституции прошу, а покровительства Императорского музыкального общества для моей школы.
Как на беду, дьяк после путешествия в мешке охрип и дребезжал едва слышным
голосом; правда, приезжий певчий славно брал баса, но куда бы
лучше, если бы и кузнец был, который всегда, бывало, как только пели «Отче наш» или «Иже херувимы», всходил на крылос и выводил оттуда тем же самым напевом, каким поют и в Полтаве.
— В прошлый раз еще
лучше выходило, — заметил женский
голос. — Вы спели про корону: «Была бы моя милочка здорова». Этак нежнее выходило, вы, верно, сегодня позабыли.
Лучше отпустить десять виновных, чем наказать одного невинного — слышите ли, слышите ли вы этот величавый
голос из прошлого столетия нашей славной истории?
— Ни к чему это. Мы
лучше попрежнему, — заговорили недовольные и даже грубые
голоса.
«Ведь уже пробовал совершенствоваться и быть
лучше, и ничего не вышло, — говорил в душе его
голос искусителя, — так что же пробовать еще раз?
Солдат повел Нехлюдова на другое крыльцо и подошел по доскам к другому входу. Еще со двора было слышно гуденье
голосов и внутреннее движение, как в
хорошем, готовящемся к ройке улье, но когда Нехлюдов подошел ближе, и отворилась дверь, гуденье это усилилось и перешло в звук перекрикивающихся, ругающихся, смеющихся
голосов. Послышался переливчатый звук цепей, и пахнуло знакомым тяжелым запахом испражнений и дегтя.
— Тем
лучше, я и эту возьму, — слышался с другой стороны игривый
голос мужчины и игривый смех женщины, что-то не дававшей ему.
У меня был
голос хороший.
Естественно, что наше появление вызвало среди китайцев тревогу. Хозяин фанзы волновался больше всех. Он тайком послал куда-то рабочих. Спустя некоторое время в фанзу пришел еще один китаец. На вид ему было 35 лет. Он был среднего роста, коренастого сложения и с типично выраженными монгольскими чертами лица. Наш новый знакомый был одет заметно
лучше других. Держал он себя очень развязно и имел
голос крикливый. Он обратился к нам на русском языке и стал расспрашивать, кто мы такие и куда идем.
Ко мне приходила какая-то женщина, с таким очаровательным
голосом, гораздо
лучше Бозио, а какие руки у нее!
И какой оркестр, более ста артистов и артисток, но особенно, какой хор!» — «Да, у вас в целой Европе не было десяти таких
голосов, каких ты в одном этом зале найдешь целую сотню, и в каждом другом столько же: образ жизни не тот, очень здоровый и вместе изящный, потому и грудь
лучше, и
голос лучше», — говорит светлая царица.
«Какие смешные слова: и «младые» и «лéта» с неверным удареньем! Но какой
голос, и какое чувство у ней! Да, у ней
голос стал гораздо
лучше прежнего, несравненно
лучше, удивительно! Как же это он мог стать так много
лучше? Да, вот я не знала, как с нею познакомиться, а она сама приехала ко мне с визитом. Как это она узнала мое желанье?
Небольшая ростом, высохнувшая, сморщившаяся, но вовсе не безобразная старушка обыкновенно сидела или,
лучше, лежала на большом неуклюжем диване, обкладенная подушками. Ее едва можно было разглядеть; все было белое: капот, чепец, подушки, чехлы на диване. Бледно-восковое и кружевно-нежное лицо ее вместе с слабым
голосом и белой одеждой придавали ей что-то отошедшее, еле-еле дышащее.
— Ну, mon cher frère, [дорогой брат (фр.).] — заметил мой отец своим изученно бесстрастным
голосом, — хорошо и вы исполнили последнюю волю родителя.
Лучше было бы забыть эти тяжелые напоминовения для вас, да и для нас.
В полгода он сделал в школе большие успехи. Его
голос был voilé; [приглушенный (фр.).] он мало обозначал ударения, но уже говорил очень порядочно по-немецки и понимал все, что ему говорили с расстановкой; все шло как нельзя
лучше — проезжая через Цюрих, я благодарил директора и совет, делал им разные любезности, они — мне.
И мне отвечает ее
голос: «Здесь мы все такие, я не могу
лучше обнять тебя.
— И прекрасно сделаешь, мой друг, — сказала бабушка уже не тем недовольным
голосом, которым говорила прежде. — St.-Jérôme, по крайней мере, gouverneur, который поймет, как нужно вести des enfants de bonne maison, [детей из
хорошей семьи (фр.).] a не простой menin, дядька, который годен только на то, чтобы водить их гулять.
Какой-то внутренний
голос говорил ей, что Галактион придет к ней непременно, придет против собственной воли, злой, сумасшедший, жалкий и
хороший, как всегда.
Простился с зятем Чапурин по-доброму, по-хорошему, ласково простилась с ним и теща, а Прасковья Патаповна злобно завыла в источный
голос, узнав о внезапном отъезде не один раз битого ею мужа.
— А ты, земляк, за шутку не скорби, в обиду не вдавайся, а ежели уж очень оскорбился, так прости Христа ради. Вот тебе как перед Богом говорю: слово молвлено за всяко просто, — заговорил Смолокуров, опасавшийся упустить
хорошего Марка Евангелиста. — Так больно хороша икона-то? — спросил он заискивающим
голосом у Герасима Силыча.
— Хозяин плывет! — мимоходом молвил лоцману Василий Фадеев. Тот бегом в казенку на второй барже и там наскоро вздел красну рубаху, чтоб достойным образом встретить впервые приехавшего на караван такого хозяина, что любит
хороший порядок, любит его во всем от мала до велика. Пробегая к казенке, лоцман повестил проходившего мимо водолива о приезде хозяина, и тотчас на всех восьми баржах смолокуровского каравана раздались
голоса...
Как на кустике зеленом
Соловеюшко сидит,
Звонко, громко он поет,
В терем
голос подает,
А по травке, по муравке
Красны девицы идут,
А котора
лучше всех —
Та сударушка моя.
Белым лицом круглоличка
И наряднее всех.
Как Марфушу не признать,
Как милую не узнать?
— Куда мне с вами, батюшка! — повысив
голос, сказала Аграфена Ивановна. — Мне ль, убогой, таких гостей принимать?.. И подумать нельзя! И не приборно-то у меня и голодно. Поезжайте дальше по селу, родимые, — много там
хороших домов и богатых, в каждый вас с великим удовольствием пустят, а не то на площади, супротив церкви, постоялый двор. Туда въезжайте —
хороший постоялый двор, чистый, просторный, и там во всем будет вам уваженье. А с меня, сироты, чего взять? С корочки на корочку, любезный, перебиваемся.
— Ну, оставь ее, голубчик. Что тебе? — возразила сладким
голосом Женя и спрятала подушку за спину Тамары.Погоди, миленький, вот я
лучше с тобой посижу.
— Что ж, Сергей Андреич, — смущенным
голосом промолвил Алексей. — Известное дело: рыба ищет, где глубже, человек, где
лучше.