Неточные совпадения
Как теперь гляжу на эту лошадь: вороная как смоль, ноги — струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы; а какая сила! скачи хоть на пятьдесят верст; а уж выезжена — как
собака бегает за
хозяином, голос даже его знала!
Мне завещал отец:
Во-первых, угождать всем людям без изъятья —
Хозяину, где доведется жить,
Начальнику, с кем буду я служить,
Слуге его, который чистит платья,
Швейцару, дворнику, для избежанья зла,
Собаке дворника, чтоб ласкова была.
А во время отлучки и татарва может напасть: они, турецкие
собаки, в глаза не кинутся и к
хозяину на дом не посмеют прийти, а сзади укусят за пяты, да и больно укусят.
У мужика, большого эконома,
Хозяина зажиточного дома,
Собака нанялась и двор стеречь,
И хлебы печь,
И, сверх того, полоть и поливать рассаду.
По случаю несколько раз уже повторяемых выражений восхищения Васеньки о прелести этого ночлега и запаха сена, о прелести сломанной телеги (ему она казалась сломанною, потому что была снята с передков), о добродушии мужиков, напоивших его водкой, о
собаках, лежавших каждая у ног своего
хозяина, Облонский рассказал про прелесть охоты у Мальтуса, на которой он был прошлым летом.
Он слышал, как его лошади жевали сено, потом как
хозяин со старшим малым собирался и уехал в ночное; потом слышал, как солдат укладывался спать с другой стороны сарая с племянником, маленьким сыном
хозяина; слышал, как мальчик тоненьким голоском сообщил дяде свое впечатление о
собаках, которые казались мальчику страшными и огромными; потом как мальчик расспрашивал, кого будут ловить эти
собаки, и как солдат хриплым и сонным голосом говорил ему, что завтра охотники пойдут в болото и будут палить из ружей, и как потом, чтоб отделаться от вопросов мальчика, он сказал: «Спи, Васька, спи, а то смотри», и скоро сам захрапел, и всё затихло; только слышно было ржание лошадей и каркание бекаса.
— Это, брат, ты врешь, — возразил Иван, как будто трезвея. — Ошибаешься, — поправил он. — Все понимают, что им надо понять. Тараканы, мыши… мухи понимают,
собаки, коровы. Люди — все понимают. Дай мне выпить чего-нибудь, — попросил он, но, видя, что
хозяин не спешит удовлетворить его просьбу, — не повторил ее, продолжая...
Грэй так задумался, что позабыл о
хозяине, ожидавшем за его спиной с напряжением охотничьей
собаки, сделавшей стойку.
Из нее вылезет ребенок, выскочит курица или прыгнет туда же
собака и сидит там рядом с цыпленком и с самим
хозяином.
Штабс-капитан стремительно кинулся через сени в избу к
хозяевам, где варилось и штабс-капитанское кушанье. Коля же, чтобы не терять драгоценного времени, отчаянно спеша, крикнул Перезвону: «Умри!» И тот вдруг завертелся, лег на спину и замер неподвижно всеми четырьмя своими лапками вверх. Мальчики смеялись, Илюша смотрел с прежнею страдальческою своею улыбкой, но всех больше понравилось, что умер Перезвон, «маменьке». Она расхохоталась на
собаку и принялась щелкать пальцами и звать...
Новая штука состояла в том, чтобы неподвижно стоящей и протянувшей свой нос
собаке положить на самый нос лакомый кусочек говядины. Несчастный пес, не шевелясь, должен был простоять с куском на носу сколько велит
хозяин, не двинуться, не шевельнуться, хоть полчаса. Но Перезвона выдержали только самую маленькую минутку.
«Что он такое? — думал Райский, тоже зевая, — витает, как птица или бездомная, бесприютная
собака без
хозяина, то есть без цели! Праздный ли это, затерявшийся повеса, заблудшая овца, или…»
На дворе
собака брешет,
А
хозяин пузо чешет.
При магазине была колбасная; чтобы иметь товар подешевле,
хозяин заблаговременно большими партиями закупал кишки, и они гнили в бочках, распространяя ужасную вонь. По двору носилась злющая
собака, овчарка Енотка, которая не выносила полицейских. Чуть увидит полицейского — бросается. И всякую
собаку, забежавшую на двор, рвала в клочья.
Китайская фанза, к которой мы подошли, состояла из 3 построек, расположенных «покоем»: из жилой фанзы — посредине и 2 сараев — по сторонам. Двор между ними, чисто выметенный и прибранный, был обнесен высоким частоколом в уровень с сараями. Почуяв посторонних людей,
собаки подняли неистовый лай и бросились к нам навстречу. На шум из фанзы вышел сам
хозяин. Он тотчас распорядился, чтобы рабочие помогли нам расседлать коней.
Собака своим лаем известила
хозяев о нашем приближении.
Но повар не слушал
собак, а стряпал обед по-своему. Обед съели и похвалили
хозяева, а не
собаки.
Собака заснула за двором. Голодный волк набежал и хотел съесть ее.
Собака и говорит: «Волк! подожди меня есть, — теперь я костлява, худа. А вот, дай срок,
хозяева будут свадьбу играть, тогда мне еды будет вволю, я разжирею, — лучше тогда меня съесть». Волк поверил и ушел. Вот приходит он в другой раз и видит —
собака лежит на крыше. Волк и говорит: «Что ж, была свадьба?» А
собака и говорит: «Вот что, волк: коли другой раз застанешь меня сонную перед двором, не дожидайся больше свадьбы».
Собака часто бежит за
хозяином по следу, а увидит
хозяина — испугается, не узнает и начнет лаять до тех пор, пока не обнюхает его и не узнает, что то, что ей на глаз страшно, есть самый ее
хозяин.
Тюфяев знал своих гостей насквозь, презирал их, показывал им иногда когти и вообще обращался с ними в том роде, как
хозяин обращается с своими
собаками: то с излишней фамильярностью, то с грубостию, выходящей из всех пределов, — и все-таки он звал их на свои обеды, и они с трепетом и радостью являлись к нему, унижаясь, сплетничая, подслуживаясь, угождая, улыбаясь, кланяясь.
Дуняша. А
собаки всю ночь не спали, чуют, что
хозяева едут.
Только затих народ в ауле, Жилин полез под стену, выбрался. Шепчет Костылину: «Полезай». Полез и Костылин, да зацепил камень ногой, загремел. А у
хозяина сторожка была — пестрая
собака, и злая-презлая; звали ее Уляшин. Жилин уже наперед прикормил ее. Услыхал Уляшин, — забрехал и кинулся, а за ним другие
собаки. Жилин чуть свистнул, кинул лепешки кусок, Уляшин узнал, замахал хвостом и перестал брехать.
Экипаж остановился у новой пятистенной избы, которая точно горела внутри, — так жарко топилась печка у богатого мужика. На лай
собаки вышел сам
хозяин.
— Зачем это у тебя
собака и петух привязаны? — спрашиваю
хозяина.
С кислой улыбкой принял приказчик рублевую. Цены-то ореховские он уже знал, но не сказал
хозяину, чтоб хоть рублишком с него поживиться. «С паршивой
собаки хоть шерсти клок», — думал Василий Фадеев, кладя бумажку в карман.
— Слушайте
хозяина, гости дорогие, — на
собак покидайте одни кости, остальное сами доедайте, чтоб на столе у меня все было чистехонько.
— Так точно-с, — ответил Фадеев. Заискивающим взором только что побитой
собаки робко, умильно взглядывал он на
хозяина.
У него были повадки
хозяина, любителя деревни, он давно стал страстным охотником, и сколько раз старик Фогель, смешной профессор уголовного права, заходил к нему в лабораторию условиться насчет дня и часа отправления на охоту. И с
собаками Александра Михайловича мы были знакомы.
Хозяин, Иван Николаич Булгаков, был большой охотник до лошадей, борзых
собак и верховой езды.
«Прогнать… — снова появилась в его голове мысль. — Да как же прогнать больную… Ведь не
собака, и ту не выгонит больную хороший
хозяин… А это все-таки женщина, столько лет бывшая мне близкой, преданной… Нельзя прогнать!.. Пусть выздоровеет!..»
— Невозможно, Петр Елисеич! — спорил Груздев. — Не такое это дело, чтобы новые места нам с тобой разыскивать… Мохом мы с тобой обросли, вот главная причина. Знаешь, как
собака: ее палкой, а она все к
хозяину лезет…
Когда пошевни подъехали к заимке, навстречу бросились две больших серых
собаки, походивших на волков. На их отчаянный лай и рычанье в окне показалась голова самого
хозяина.
Эта кобыла ходила за
хозяином, как
собака, и Морок никогда ее не кормил: если захочет жрать, так и сама найдет.
— И казни ему не было, никакой! — глухо сказал Рыбин. — А надо бы его казнить, — вывести на народ и разрубить в куски и мясо его поганое бросить
собакам. Великие казни будут народом сделаны, когда встанет он. Много крови прольет он, чтобы смыть обиды свои. Эта кровь — его кровь, из его жил она выпита, он ей
хозяин.
Высокий двор,
собаки, железные двери и затворы, дугообразные окна, сундуки, покрытые старинными коврами, и, наконец, сам необыкновенный
хозяин, севший неподвижно перед ним, — всё это произвело на него странное впечатление.
Для приобретения совершенного послушания обучаемой молодой
собаки надобно сначала употреблять ласку так, чтоб она сильно привязалась к
хозяину, и непременно самому ее кормить; но с возрастом
собаки надобно оставлять ласковость, никогда не играть с нею и быть всегда серьезным и настойчивым.
Первое и важнейшее правило, чтоб у
собаки был один
хозяин и никто другой не заставлял ее повторять те уроки, которые она учит, а потому весьма недурно, если первый и даже второй год уже настоящей охоты она будет запираема или привязываема на цепочке или веревочке немедленно по возвращении с поля да и во все свободное время от охоты; впоследствии это сделается ненужным.
У хорошей
собаки есть бескорыстная природная страсть к приискиванью дичи, и она предается ей с самозабвением;
хозяина также полюбит она горячо и без принуждения не будет расставаться с ним ни днем, ни ночью: остается только охотнику с уменьем пользоваться и тем и другим.
Добрая
собака, особенно с верхним чутьем, не станет долго копаться над их следами, а рыская на кругах в недальнем расстоянии от охотника, скоро почует выводку, сделает стойку, иногда за сто и более шагов, и поведет своего
хозяина прямо к птице.
Собаки и маленькие дети
хозяина тоже выходили иногда к посетителям, и посетители ласкали детей и
собак.
Во-первых, с виду она была так стара, как не бывают никакие
собаки, а во-вторых, отчего же мне, с первого раза, как я ее увидал, тотчас же пришло в голову, что эта
собака не может быть такая, как все
собаки; что она —
собака необыкновенная; что в ней непременно должно быть что-то фантастическое, заколдованное; что это, может быть, какой-нибудь Мефистофель в собачьем виде и что судьба ее какими-то таинственными, неведомыми путами соединена с судьбою ее
хозяина.
Собаку-фаворитку привезли только накануне, и она с радостным визгом принялась прыгать около
хозяина, вертела хвостом и умильно заглядывала набобу прямо в рот. Другие
собаки взвизгивали на сворах у егерей, подтянутых и вычищенных, как картинки. Сегодня была приготовлена настоящая парадная охота, и серебряный охотничий рог уже трубил два раза сбор.
Старичок дворник торопливо распахнул перед зеленой тележкой крепкие ворота, и она мирно подкатилась к раскрашенному деревянному подъезду, откуда как угорелый выскочил великолепный белый сеттер с желтыми подпалинами.
Собака с радостным визгом металась около
хозяина и успела выбить у него изо рта сигару, пока он грузно вылезал из своей тележки.
Внизу, под нашей лавкой, у торговца шерстью и валяными сапогами был приказчик, удивлявший весь Нижний базар своим обжорством; его
хозяин хвастался этой способностью работника, как хвастаются злобой
собаки или силою лошади. Нередко он вызывал соседей по торговле на пари...
На дворе была та адская осенне-зимняя петербургская погода, в которую, по определению русского народа, хороший
хозяин не выгонит на двор
собаки.
Выписав из своих других имений лучших лошадей и лучших
собак, он зажил в деревенской тиши хлебосольным помещиком, радушным
хозяином, к которому охотно собирались как соседи-помещики, так и городские гости.
—
Хозяев нет, — произнесла Дэзи, подойдя и рассматривая картину, —
хозяев нет. Эта
собака сейчас лайнет. Она пустит лай. Хорошая картина, друг Товаль! Может быть,
собака видит врага?
— Я ожидаю
хозяев, — ответил Товаль очень удачно, в то время как Дэзи, поправляя под подбородком ленту дорожной шляпы, осматривалась, стоя в небольшой гостиной. Ее быстрые глаза подметили все: ковер, лакированный резной дуб, камин и тщательно подобранные картины в ореховых и малахитовых рамах. Среди них была картина Гуэро, изображающая двух
собак: одна лежит спокойно, уткнув морду в лапы, смотря человеческими глазами; другая, встав, вся устремлена на невидимое явление.
Собаки, махая хвостами и оглядываясь на
хозяина, бежали по сторонам.
«Приезжай, милый дедушка, — продолжал Ванька, — Христом-Богом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня, сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, все плачу. А намедни
хозяин колодкой по голове ударил, так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже
собаки всякой… А еще кланяюсь Алене, кривому Егорке и кучеру, а гармонию мою никому не отдавай. Остаюсь твой внук Иван Жуков, милый дедушка, приезжай».