Неточные совпадения
Подъезжая ко двору, Чичиков
заметил на крыльце самого
хозяина, который стоял в зеленом шалоновом сюртуке, приставив руку ко лбу в виде зонтика над глазами, чтобы рассмотреть получше подъезжавший экипаж.
— Да что ж тебе? Ну, и ступай, если захотелось! — сказал
хозяин и остановился: громко, по всей комнате раздалось храпенье Платонова, а вслед за ним Ярб захрапел еще громче. Уже давно слышался отдаленный стук в чугунные доски. Дело потянуло за полночь. Костанжогло
заметил, что в самом деле пора на покой. Все разбрелись, пожелав спокойного сна друг другу, и не замедлили им воспользоваться.
Ввечеру подавался на стол очень щегольской подсвечник из темной бронзы с тремя античными грациями, с перламутным щегольским щитом, и рядом с ним ставился какой-то просто медный инвалид, хромой, свернувшийся на сторону и весь в сале, хотя этого не
замечал ни
хозяин, ни хозяйка, ни слуги.
Засим вошли они в комнату. Порфирий подал свечи, и Чичиков
заметил в руках
хозяина неизвестно откуда взявшуюся колоду карт.
Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно за движениями жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают
смело, как полные
хозяева, и, пользуясь подслеповатостию старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски где вразбитную, где густыми кучами.
— Еще бы! —
заметил, зевая,
хозяин.
А во время отлучки и татарва может напасть: они, турецкие собаки, в глаза не кинутся и к
хозяину на дом не
посмеют прийти, а сзади укусят за пяты, да и больно укусят.
Хозяин между тем на ярмарку собрался,
Поехал, погулял — приехал и назад,
Посмотрит — жизни стал не рад,
И рвёт, и
мечет он с досады...
Наконец, большая часть вступает в брак, как берут имение, наслаждаются его существенными выгодами: жена вносит лучший порядок в дом — она хозяйка, мать, наставница детей; а на любовь смотрят, как практический
хозяин смотрит на местоположение имения, то есть сразу привыкает и потом не
замечает его никогда.
— И я не один, — продолжал Левин, — я сошлюсь на всех
хозяев, ведущих рационально дело; все, зa редкими исключениями, ведут дело в убыток. Ну, вы скажите, что̀ ваше хозяйство — выгодно? — сказал Левин, и тотчас же во взгляде Свияжского Левин
заметил то мимолетное выражение испуга, которое он
замечал, когда хотел проникнуть далее приемных комнат ума Свияжского.
— И пошел. Хотел было справиться, не оставил ли покойник какого по себе добра, да толку не добился. Я хозяину-то его говорю: «Я,
мол, Филиппов отец»; а он мне говорит: «А я почем знаю? Да и сын твой ничего, говорит, не оставил; еще у меня в долгу». Ну, я и пошел.
Самгину казалось, что
хозяина слушают из вежливости, невнимательно, тихонько рыча и мурлыкая.
Хозяин тоже, должно быть,
заметил это, встряхнув головой, он оборвал свою речь, и тогда вспыхнули раздраженные голоса.
Он не
замечал ничего, что могло бы изменить простое и ясное представление о Таисье: женщина чем-то обязана Дронову, благодарно служит ему, и ей неловко, трудно переменить
хозяина, хотя она видит все его пороки и понимает, что жизнь с ним не обеспечивает ее будущего.
Но и
хозяин коровы не промах: он поутру смотрит не под ноги, не на следы, а вверх:
замечает, куда слетаются вороны, и часто нападает на покражу, узнавая по шкуре зарезанной коровы свою собственность.
В одной из них, divan-tavern,
хозяин присутствует постоянно сам среди посетителей, сам следит, все ли удовлетворены, и где
заметит отсутствие слуги, является туда или посылает сына.
Первый встретил нас у дверей баран, который
метил во всякого из нас рогами, когда мы проходили мимо его, за ним в дверях показался
хозяин, голландец, невысокого роста, с беспечным лицом.
По приезде домой жизнь Ивана Федоровича решительно изменилась и пошла совершенно другою дорогою. Казалось, натура именно создала его для управления осьмнадцатидушным имением. Сама тетушка
заметила, что он будет хорошим
хозяином, хотя, впрочем, не во все еще отрасли хозяйства позволяла ему вмешиваться. «Воно ще молода дытына, — обыкновенно она говаривала, несмотря на то что Ивану Федоровичу было без малого сорок лет, — где ему все знать!»
Но знай, что бы я ни сделал прежде, теперь или впереди, — ничто, ничто не может сравниться в подлости с тем бесчестием, которое именно теперь, именно в эту минуту ношу вот здесь на груди моей, вот тут, тут, которое действует и совершается и которое я полный
хозяин остановить, могу остановить или совершить,
заметь это себе!
Время это именно совпадало с тем, когда Митя встретил в темноте на галерейке разыскивавшего его
хозяина, причем тут же
заметил, что у Трифона Борисовича какая-то в лице и в речах вдруг перемена.
— Позови людей, старосте скажи, всем, всем:
хозяин,
мол, приехал, настоящий
хозяин, барин!
— Ну,
хозяин, смотри же,
замечай и, чуть что неисправно, не давай потачки бабушке. Вот садик-то, что у окошек, я, видишь, недавно разбила, — говорила она, проходя чрез цветник и направляясь к двору. — Верочка с Марфенькой тут у меня всё на глазах играют, роются в песке. На няньку надеяться нельзя: я и вижу из окошка, что они делают. Вот подрастут, цветов не надо покупать: свои есть.
— И видно, что вы не деревенский житель, не
хозяин, —
заметил он, — лесная усадьба и село, а крыши соломенные — это даже невыгодно! Лес свой, как же избам разваливаться!
Целые квартиры заняли портные особой специальности — «раки». Они были в распоряжении
хозяев, имевших свидетельство из ремесленной управы. «Раками» их звали потому, что они вечно, «как раки на
мели», сидели безвыходно в своих норах, пропившиеся до последней рубашки.
Хозяин хотел было меня и Гранатмана
поместить в своей комнате, но я настоял на том, чтобы казаки и Дерсу ночевали вместе со мной.
Когда я отвел
хозяина в сторону спросить его, кто вы, я указал на вас глазами, потому что ведь вы все равно должны были
заметить, что я спрашиваю о вас, кто вы; следовательно, напрасно было бы не делать жестов, натуральных при таком вопросе.
Сказать, что он хочет быть бурлаком, показалось бы
хозяину судна и бурлакам верхом нелепости, и его не приняли бы; но он сел просто пассажиром, подружившись с артелью, стал помогать тянуть лямку и через неделю запрягся в нее как следует настоящему рабочему; скоро
заметили, как он тянет, начали пробовать силу, — он перетягивал троих, даже четверых самых здоровых из своих товарищей; тогда ему было 20 лет, и товарищи его по лямке окрестили его Никитушкою Ломовым, по памяти героя, уже сошедшего тогда со сцены.
И стала она
молить бога, чтобы ей перейти к другому
хозяину.
В нем можно
поместить, не стесняя
хозяев, все семьи крестьян, пущенных по миру отцом дюка, а их очень много.
Внимание
хозяина и гостя задавило меня, он даже написал
мелом до половины мой вензель; боже мой, моих сил недостает, ни на кого не могу опереться из тех, которые могли быть опорой; одна — на краю пропасти, и целая толпа употребляет все усилия, чтоб столкнуть меня, иногда я устаю, силы слабеют, и нет тебя вблизи, и вдали тебя не видно; но одно воспоминание — и душа встрепенулась, готова снова на бой в доспехах любви».
И вот делаются
сметы, проекты, это занимает невероятно будущих гостей и
хозяев. Один Николай едет к «Яру» заказывать ужин, другой — к Матерну за сыром и салями. Вино, разумеется, берется на Петровке у Депре, на книжке которого Огарев написал эпиграф...
Пользуясь хорошим расположением
хозяина, Бахарев
заметил, что он желал бы переговорить о деле, по которому приехал. При одном слове «дело» Ляховский весь изменился, точно его ударили палкой по голове. Даже жалко было смотреть на него, — так он съежился в своем кресле, так глупо моргал глазами и сделал такое глупое птичье лицо.
— А мы вас здесь крепко дожидаем, Сергей Александрыч, — встретил Нагибин
хозяина. — Так дожидаем… Надо первый
помол делать, благословясь. Меленка-то совсем готова.
У Лиодора мелькнула мысль: пусть Храпун утешит старичонку. Он молча передал ему повод и сделал знак Никите выпустить чумбур. Все разом бросились в стороны. Посреди двора остались лошадь и бродяга. Старик отпустил повод,
смело подошел к лошади, потрепал ее по шее, растянул душивший ее чумбур, еще раз потрепал и спокойно пошел вперед, а лошадь покорно пошла за ним, точно за настоящим
хозяином. Подведя успокоенного Храпуна к террасе, бродяга проговорил...
— Ну-ка, как он теперь откажется, ежели хозяйка угощать будет? —
заметил хозяин, глупо хихикнув. — Фуса, ну и гость: ни единой капли…
— Одного у нас нет, — проговорил
хозяин,
заметив, как гость оглядывает обстановку. — Недостает деточек… А я так люблю детей. Да… Вот у вас целых трое.
Спорить и прекословить мужу Анфуса Гавриловна теперь не
смела и даже была рада этому, потому что все-таки в дому был настоящий
хозяин, а не прежний пьяница. Хоть на старости лет пожить по-настоящему, как добрые люди живут. Теперь старушка часто ездила навещать Симу, благо мужа не было дома. Там к чему-то околачивалась Харитина. Так и юлит, так и шмыгает глазами, бесстыжая.
Так кормятся миршенцы, но у них, как и везде, барыши достаются не рабочему люду, а скупщикам да
хозяевам точильных мельниц, да тем еще, что железо сотнями пудов либо пеньку сотнями возов покупают. Работая из-за низкой платы, бедняки век свой живут ровно в кабале, выбиться из нее и подумать не
смеют.
Резко и бойко одна за другой вверх по Волге выбегали баржи меркуловские. Целу путину ветер попутный им дул, и на
мелях, на перекатах воды стояло вдоволь. Рабочие на баржах были веселы, лоцманá радовались высокой воде, водоливы вёдру, все ровному ветру без порывов, без перемежек. «Святой воздух» широко́ расстилал «апостольские скатерти», и баржи летели, ровно птицы, а бурлаки либо спали, либо ели, либо тешились меж собою. Один
хозяин не весел по палубе похаживал — тюлень у него с ума не сходил.
— Это расчет особливый, Дмитрий Петрович. В цене
хозяин волен, а в торговых порядках ему воли нет, —
заметил Марко Данилыч.
Крепко стоять за сына не
смела —
хозяин подчас крутенок бывал.
— Говорю им, обождите немножко, вот,
мол,
хозяин подъедет, без
хозяина, говорю, я не могу вам расчетов дать, да и денег при мне столько не имеется, чтобы всех ублаготворить… И слушать не хотят-с… Вечор даже бунта чуть не подняли, насилу улестил их, чтобы хоть до сегодняшнего-то дня обождали.
И рвет и
мечет, на кого ни взглянет, всяк виноват. Пришел в работную, и потолок и стены новой избы, ровно сажа. Развоевался на работников, будто они виноваты, что печи дымят. Кричит, лютует, то на того, то на другого кидается с бранью, с руганью, а сам рукава засучает. Но теперь не весна, работники окрысились, зашумели, загалдели, и, только что крикнул
хозяин: «Сейчас велю всех со двора долой!», они повскакали и закричали задорно в один голос: «Расчет давай, одного часа не хотим работать у облая».
Придет опять весенняя бескормица, и они густыми толпами повалят к тому же
хозяину, слезно станут просить и
молить о работе, в ногах будут у него валяться и всеми святыми себя заклинать, что и тихи-то они, и смирны-то, и безответны, а пришла новая осень — сиволапый уж барином глядит, и лучше не подступайся к нему.
— К чаю милости просим, — отвечал тучный лысый купчина и приказал половому: — Тащи-ка, любезный, еще шесть парочек. Да спроси у
хозяина самого наилучшего лянсину. Не то,
мол, гости назад отошлют и денег копейки не заплатят.
— Положение среднее. Жалованье маленькое, за битую посуду больше заплатишь. Пурбуарами живем. Дай Бог здоровья, русские господа не забывают. Только раз одна русская дама, в Эмсе, повадилась ко мне в отделение утром кофе пить, а тринкгельду [на чай (от нем. Trinkgeld).] два пфеннига дает. Я было ей назад: возьмите,
мол, на бедность себе! — так
хозяину, шельма, нажаловалась. Чуть было меня не выгнали.
Вот что: виду не подавай, особенно Аграфене Петровне; с Настей слова сказать не моги, сиди больше около
хозяина, на нее и глядеть не
смей.
— Не беспокойся, матушка Аксинья Захаровна, — отвечал Пантелей. — Все сделано, как следует, — не впервые. Слава те, Господи, пятнадцать лет живу у вашей милости, порядки знаю. Да и бояться теперь, матушка, нечего. Кто
посмеет тревожить
хозяина, коли сам губернатор знает его?
— Кликни Алексея Трифоныча, — сказал ей Патап Максимыч. —
Хозяин,
мол, велел скорее наверх взойти.
Пытался было Василий Борисыч отговориться недосугами, но Патап Максимыч так решительно сказал ему, чтоб тотчас же шел к нему, что смущенный московский посланник ослушаться не
посмел. Как провинившийся перед
хозяином пес, поджав хвост и понурив морду, робко и послушно идет на повелительный зов, так Василий Борисыч пошел в домик Марьи Гавриловны на зов Патапа Максимыча.
Какая вам до меня треба?» А ему в ответ: так,
мол, и так, столько-то нас человек в артель собралось, будь у нас за
хозяина.