Неточные совпадения
— Слышь, мужика Кошкарев барин одел, говорят, как немца: поодаль и не распознаешь, — выступает по-журавлиному, как немец. И на
бабе не то чтобы платок, как бывает, пирогом или кокошник на голове, а немецкий капор такой, как немки
ходят, знашь, в капорах, — так капор называется, знашь, капор. Немецкий такой капор.
Сыновья в свободное время
ходили по деревне или в поле играть и бесчинничать с девками и
бабами, и никакая не избегала их насилия.
Сей день путешествие мое было неудачно; лошади были худы, выпрягались поминутно; наконец, спускаяся с небольшой горы, ось у кибитки переломилась, и я далее ехать не мог. — Пешком
ходить мне в привычку. Взяв посошок, отправился я вперед к почтовому стану. Но прогулка
по большой дороге не очень приятна для петербургского жителя, не похожа на гулянье в Летнем саду или в
Баба, скоро она меня утомила, и я принужден был сесть.
— В неделе-то, барин, шесть дней, а мы шесть раз в неделю
ходим на барщину; да под вечером возим оставшее в лесу сено на господский двор, коли погода хороша; а
бабы и девки для прогулки
ходят по праздникам в лес
по грибы да
по ягоды.
— Покойников во всяк час видеть можно, — с уверенностью подхватил Ильюшка, который, сколько я мог заметить, лучше других знал все сельские поверья… — Но а в родительскую субботу ты можешь и живого увидеть, за кем, то есть, в том году очередь помирать. Стоит только ночью сесть на паперть на церковную да все на дорогу глядеть. Те и пойдут мимо тебя
по дороге, кому, то есть, умирать в том году. Вот у нас в прошлом году
баба Ульяна на паперть
ходила.
Ветер нагнал множество весенних облаков, около солнца они были забавно кудрявы, точно парики вельмож восемнадцатого века.
По улице воровато бегали с мешками на плечах мужики и
бабы, сновали дети, точно шашки, выброшенные из ящика. Лысый старик, с козлиной бородой на кадыке,
проходя мимо Самгина, сказал...
Архип взял свечку из рук барина, отыскал за печкою фонарь, засветил его, и оба тихо
сошли с крыльца и пошли около двора. Сторож начал бить в чугунную доску, собаки залаяли. «Кто сторожа?» — спросил Дубровский. «Мы, батюшка, — отвечал тонкий голос, — Василиса да Лукерья». — «Подите
по дворам, — сказал им Дубровский, — вас не нужно». — «Шабаш», — примолвил Архип. «Спасибо, кормилец», — отвечали
бабы и тотчас отправились домой.
Бывают же странности: никто-то не заметил тогда на улице, как она ко мне
прошла, так что в городе так это и кануло. Я же нанимал квартиру у двух чиновниц, древнейших старух, они мне и прислуживали,
бабы почтительные, слушались меня во всем и
по моему приказу замолчали потом обе, как чугунные тумбы. Конечно, я все тотчас понял. Она вошла и прямо глядит на меня, темные глаза смотрят решительно, дерзко даже, но в губах и около губ, вижу, есть нерешительность.
И мыслью пробежав
по всем тем лицам, на которых проявлялась деятельность учреждений, восстанавливающих справедливость, поддерживающих веру и воспитывающих народ, — от
бабы, наказанной за беспатентную торговлю вином, и малого за воровство, и бродягу за бродяжничество, и поджигателя за поджог, и банкира за расхищение, и тут же эту несчастную Лидию за то только, что от нее можно было получить нужные сведения, и сектантов за нарушение православия, и Гуркевича за желание конституции, — Нехлюдову с необыкновенной ясностью пришла мысль о том, что всех этих людей хватали, запирали или
ссылали совсем не потому, что эти люди нарушали справедливость или совершали беззакония, а только потому, что они мешали чиновникам и богатым владеть тем богатством, которое они собирали с народа.
Умер у
бабы сын, мать отстала от работы, сидела в углу как убитая, Марфенька каждый день
ходила к ней и сидела часа
по два, глядя на нее, и приходила домой с распухшими от слез глазами.
Марфенька обошла каждую избу, прощалась с
бабами, ласкала ребятишек, двум из них вымыла рожицы, некоторым матерям дала ситцу на рубашонки детям, да двум девочкам постарше на платья и две пары башмаков, сказав, чтоб не смели
ходить босоногие
по лужам.
Но особенно хорошо сказывала она стихи о том, как богородица
ходила по мукам земным, как она увещевала разбойницу «князь-барыню» Енгалычеву не бить, не грабить русских людей; стихи про Алексея божия человека, про Ивана-воина; сказки о премудрой Василисе, о Попе-Козле и божьем крестнике; страшные были о Марфе Посаднице, о
Бабе Усте, атамане разбойников, о Марии, грешнице египетской, о печалях матери разбойника; сказок, былей и стихов она знала бесчисленно много.
Ряды изб,
по сибирскому обычаю, выходили к реке не лицом, а огородами, что имело хозяйственное значение: скотину поить ближе, а
бабам за водой
ходить.
— А может, и бабочка. Все нынче, и мужики и
бабы,
по холодку в полушубках
ходят — не разберешь!
— Что ж, что в поневе! И все
бабы так
ходят. Будешь
баба, по-бабьему и одеваться будешь. Станешь бабью работу работать,
по домашеству старикам помогать — вот и обойдется у вас. Неужто ж лучше с утра до вечера, не разгибаючи спины, за пяльцами сидеть?
К быту крепостных крестьян я в оба приезда на вакации и впоследствии, в наезды из Дерпта, достаточно присматривался,
ходил по избам, ездил на работы, много расспрашивал и старых дворовых, и старост, и
баб. Когда дошел в Дерпте до пятого курса медицинского факультета, то лечил и мужиков и дворовых.
Александр часто гулял
по окрестностям. Однажды он встретил толпу
баб и девок, шедших в лес за грибами, присоединился к ним и
проходил целый день. Воротясь домой, он похвалил девушку Машу за проворство и ловкость, и Маша взята была во двор
ходить за барином. Ездил он иногда смотреть полевые работы и на опыте узнавал то, о чем часто писал и переводил для журнала. «Как мы часто врали там…» — думал он, качая головой, и стал вникать в дело глубже и пристальнее.
Мари, между прочим, с величайшим восторгом уведомила его, что повесть его из крестьянского быта, за которую его когда-то
сослали, теперь напечаталась и производит страшный фурор и что даже в самых модных салонах, где и по-русски почти говорить не умеют, читаются его сказания про мужиков и
баб, и отовсюду слышатся восклицания: «C'est charmant!
Всех
баб Артем набрал до десятка и повел их через Самосадку к месту крушения коломенок, под боец Горюн. От Самосадки нужно было
пройти тропами верст пятьдесят, и в проводники Артем взял Мосея Мухина, который сейчас на пристани болтался без дела, — страдовал в горах брат Егор, куренные дрова только еще рубили, и жигаль Мосей отдыхал. Его страда была осенью, когда складывали кучонки и жгли уголь. Места Мосей знал
по всей Каменке верст на двести и повел «сушилок» никому не известными тропами.
Макар обыкновенно был в лесу, солдат Артем
ходил по гостям или сидел на базаре, в волости и в кабаке, так что с домашностью раньше управлялись одни
бабы.
Посредник обиделся (перед ним действительно как будто фига вдруг выросла) и уехал, а Конон Лукич остался дома и продолжал «колотиться» по-старому. Зайдет в лес —
бабу поймает, лукошко с грибами отнимет; заглянет в поле — скотину выгонит и штраф возьмет. С утра до вечера все в маете да в маете. Только в праздник к обедне
сходит, и как ударят к «Достойно», непременно падет на колени, вынет платок и от избытка чувств сморкнется.
Он
ходил для этой цели
по улицам, рассматривал в соборе церковные древности, выходил иногда в соседние поля и луга, глядел
по нескольку часов на реку и, бродивши в базарный день
по рынку, нарочно толкался между
бабами и мужиками, чтоб прислушаться к их наречью и всмотреться в их перемешанные типы лиц.
Писаря, льготные и вернувшиеся на праздник молодые ребята в нарядных белых и новых красных черкесках, обшитых галунами, с праздничными, веселыми лицами, по-двое, по-трое, взявшись рука с рукой,
ходили от одного кружка
баб и девок к другому и, останавливаясь, шутили и заигрывали с казачками.
После всех пришел дальний родственник (в роде внучатного племянника) и объявил, что он все лето
ходил с
бабами в лес
по ягоды и этим способом успел проследить два важные потрясения. За это он, сверх жалованья, получил сдельно 99 р. 3 к., да черники продал в Рамбове на 3 руб. 87 коп. Да, сверх того, общество поощрения художеств обещало устроить в его пользу подписку.
Проходили месяцы, пока министр удостаивался доклада. В глубине души это была настоящая русская помещица.
По вечерам Елизавета Петровна была окружена
бабами и истопником, которые тешили ее сказками и народными прибаутками. От балов она переходила к томительному богослужению, от охоты к «богомольным походам». Она благоговела перед духовенством и часто жила в Москве.
—
Бабы по улице изволят
ходить, а к нам они никакого касательства не имеют, и мы их к себе за стол не пустим.
— Ела я и всё думала про Перфишкину дочку… Давно я о ней думаю… Живёт она с вами — тобой да Яковом, — не будет ей от того добра, думаю я… Испортите вы девчонку раньше время, и пойдёт она тогда моей дорогой… А моя дорога — поганая и проклятая… не
ходят по ней
бабы и девки, а, как черви, ползут…
— И-эх, лей, кубышка, поливай, кубышка, не жалей, кубышка, хозяйского добришка! Будем пить, будем
баб любить, будем
по миру
ходить! С миру
по нитке — бедному петля! А от той петли избавишься — на своих жилах удавишься…
— Нынче пост голодный, ваше сиятельство, — вмешался Чурис, поясняя слова
бабы: — хлеб да лук — вот и пища наша мужицкая. Еще слава-ти Господи, хлебушка-то у меня,
по милости вашей,
по сю пору хватило, а то сплошь у наших мужиков и хлеба-то нет. Луку ныне везде незарод. У Михайла-огородника анадысь посылали, за пучек
по грошу берут, а покупать нашему брату нèоткуда. С Пасхи почитай-что и в церкву Божью не
ходим, и свечку Миколе купить не́ на что.
— И, отец ты мой, тàк испортят, что и навек нечеловеком сделают! Мало ли дурных людей на свете!
По злобе вынет горсть земли из-под следу… или чтò там… и навек нечеловеком сделает; долго ли до греха? Я так-себе думаю, не
сходить ли мне к Дундуку, старику, чтò в Воробьевке живет: он знает всякие слова, и травы знает, и порчу снимает, и с креста воду спущает; так не пособит ли он? — говорила
баба: — може он его излечит.
Нарушалось, правда, иногда созерцание философа;
проходила козырем
по дорожке из людской в скотную избу полногрудая
баба или девка, кивал и мигал ей Каратаев и получал в ответ коротко знакомые киванья и миганья… но женский образ исчезал на повороте как призрак, и снова глядел Каратаев в пустую даль.
— Ну, молоканка, что нос повесила?
Ходит — ровно
по стеклу смотрит — будто душу чью-то загубила!
Баба ты такая ядреная, а вкуса у тебя нет ни к чему, — дуреха!
— Шабаш, ребята! — весело сказал Глеб, проводя ладонью
по краю лодки. — Теперь не грех нам отдохнуть и пообедать. Ну-ткась, пока я закричу
бабам, чтоб обед собирали, пройдите-ка еще разок вон тот борт… Ну, живо! Дружней! Бог труды любит! — заключил он, поворачиваясь к жене и посылая ее в избу. — Ну, ребята, что тут считаться! — подхватил рыбак, когда его хозяйка, сноха и Ваня пошли к воротам. — Давайте-ка и я вам подсоблю… Молодца, сватушка Аким! Так! Сажай ее, паклю-то, сажай! Что ее жалеть!.. Еще, еще!
Справившись с этим делом, Катерина Львовна уж совсем разошлась. То она была
баба неробкого десятка, а тут и нельзя было разгадать, что такое она себе задумала;
ходит козырем, всем
по дому распоряжается, а Сергея так от себя и не отпускает. Задивились было этому
по двору, да Катерина Львовна всякого сумела найти своей щедрой рукой, и все это дивованье вдруг сразу
прошло. «Зашла, — смекали, — у хозяйки с Сергеем алигория, да и только. — Ее, мол, это дело, ее и ответ будет».
В первый раз выгнали скотину, и около стада
ходили девушки и
бабы, одетые по-праздничному.
А Степан через день, а через два уж непременно, должен был
ходить на ночь домой, чтоб утром там поделать все, что
по домашнему быту требуется и чего
бабы не осилеют.
Потом муж уехал, и свиданья продолжались по-старому, сначала через Данилу, а потом уже прямо он назначал время, и она приходила с
бабой Прохоровой, так как одной нельзя
ходить бабе.
Евгений с тех пор, как встретил ее с ребенком, не видал ее. На поденную она не
ходила, так как была с ребенком, а он редко
проходил по деревне. В это утро, накануне Троицына дня, Евгений рано, в пятом часу, встал и уехал на паровое поле, где должны были рассыпать фосфориты, и вышел из дома, пока еще
бабы не входили в него, а возились у печи с котлами.
Следующий день был Троицын. Погода была прекрасная, и
бабы,
по обыкновению,
проходя в лес завивать венки, подошли к барскому дому и стали петь и плясать. Марья Павловна и Варвара Алексеевна вышли в нарядных платьях с зонтиками на крыльцо и подошли к хороводу. С ними же вместе вышел в китайском сертучке обрюзгший блудник и пьяница дядюшка, живший это лето у Евгения.
Началися толки рьяные,
Посреди села базар,
Бабы ходят словно пьяные,
Друг у дружки рвут товар.
Старый Тихоныч так божится
Из-за каждого гроша,
Что Ванюха только ежится:
«Пропади моя душа!
Чтоб тотчас же очи лопнули,
Чтобы с места мне не встать,
Провались я!..» Глядь — и хлопнули
По рукам! Ну, исполать!
Не торговец — удивление!
Как божиться-то не лень…
— Где моя жена? — спросил он,
проходя по двору, попавшуюся ему навстречу
бабу.
В описанном мною положении
прошел целый год и другой, Пекторалис все беднял и платил деньги, а Сафроныч все пьянствовал — и совсем, наконец, спился с круга и бродяжил
по улицам. Таким образом, дело это обоим претендентам было не в пользу, но был некто, распоряжавшийся этою операцией умнее. Это была жена Сафроныча, такая же, как и ее муж, простоплетная
баба, Марья Матвеевна, у которой было, впрочем, то счастливое перед мужем преимущество, что она сообразила...
Вниз
по горе тишина делалась еще заметнее; тут исчезли уже почти все признаки ярмарки; кое-где разве попадался воз непроданного сена и его хозяин, недовольное лицо которого оживлялось всякий раз, как кто-нибудь
проходил мимо, или встречалась ватага подгулявших мужиков и
баб, которые, обнявшись крепко-накрепко, брели, покачиваясь из стороны в сторону и горланя несвязную песню.
Баба последнее время
ходила, а тут как услыхала, что дьякон, словно под ножом, — ревет со страху и покатилась
по избе.
Бурмистров был сильно избалован вниманием слобожан, но требовал всё большего и, неудовлетворенный, странно и дико капризничал: разрывал на себе одежду,
ходил по слободе полуголый, валялся в пыли и грязи, бросал в колодцы живых кошек и собак, бил мужчин, обижал
баб, орал похабные песни, зловеще свистел, и его стройное тело сгибалось под невидимою людям тяжестью.
Аграфена Платоновна. Так вот Андрюша-то и боится, что отец ему жениться не позволит… Ну да это ничего, я
баба огневая, я обломаю дело; только было бы ваше согласие. Я за двуми мужьями была, Иван Ксенофонтыч, всеми делами правила. Я теперь хоть в суде какое хочешь дело обделаю. Стряпчего не нанимай.
По всем кляузным делам ходок. Во всех судах надоела. Прямо до енарала
хожу…
Бабы и сейчас
по миру
ходят, а сын — на каторге.
Угол избы полон котяшьями лошадиными и сучками, и
бабы ходят собирать
по выгонам котяшья и
по лесам обломки сучков в палец толщиной и длиной.
Всегда и в урожайные годы
бабы ходили и
ходят по лесам украдкой, под угрозами побоев или острога, таскать топливо, чтобы согреть своих холодных детей, и собирали и собирают от бедняков кусочки, чтобы прокормить своих заброшенных, умирающих без пищи детей.
Солнышко тепло грело разнеженную, рыхлую землю; большие черные птицы с криком
ходили в развал
по мягкому бархату пашни и доставали толстыми клювами сытых червей; босоногие
бабы с загорелыми икрами и высоко подоткнутыми разноцветными юбками держали в руках расписные деревянные чашечки с семенами и с веселыми песнями садили на грядах всякую всячину.