Я точно это время часто имел вести о тебе от моих домашних. Знаю твой подвиг храбрости, или по крайней мере нетрусости, что иногда все равно. Мне Annette описывала пожар и твое присутствие духа среди этой тревоги, а как раз всякого другого озадачила бы в твоем положении одинаково тогда с малютками.
Хвала богу, но и тебе спасибо! Я просил Annette тебя расцеловать.
Хоть головушку ты сложишь, зато верно мне послужишь, всем праведным угодишь, свою душу украсишь, будешь духом обладать,
хвалы Богу воссылать, будешь в трубушку трубить, в живогласну возносить.
Неточные совпадения
О великий христианин Гриша! Твоя вера была так сильна, что ты чувствовал близость
бога, твоя любовь так велика, что слова сами собою лились из уст твоих — ты их не поверял рассудком… И какую высокую
хвалу ты принес его величию, когда, не находя слов, в слезах повалился на землю!..
В горячей молитве своей он не просил
Бога разъяснить ему смущение его, а лишь жаждал радостного умиления, прежнего умиления, всегда посещавшего его душу после
хвалы и славы
Богу, в которых и состояла обыкновенно вся на сон грядущий молитва его.
— Мы, государь мой, не Москве, а Господу
Богу работаем, — с важностью сказала Манефа. — Не человеческой
хвалы, спасения душ наших взыскуем. Не остуды московских тузов страшимся, а вечного от Господа осуждения… Вот что скажи на Москве, Василий Борисыч!
— И в миру смирение
хвалы достойно, — говорила Манефа, опустив глаза и больше прежнего понизив голос. — Сказано: «Смирением мир стоит: кичение губит, смирение же пользует… Смирение есть
Богу угождение, уму просвещение, душе спасение, дому благословение, людям утешение…»
Слыша таковое Божие о граде смотрение, васильгородцы
Богу хвалу приносили, преподобному Варлааму пели молебны, и все радости были исполнены спасения ради своего града от иноплеменных.
— «Возлюблю тя, Господи, крепости моя. Господь утверждение мое, и прибежище мое, и избавитель мой,
Бог мой, помощник мой и уповаю нань. Защититель мой, и рог спасения моего, и заступник мой.
Хвалам призову Господа и от врагов спасуся. Одержаша мя болезни смертные и потоци беззакония смутиша мя. Болезни адовы обыдоша мя, предвариша мя сети смертные. И внегда скорбети призвах Господа и к
Богу моему воззвах. Услыша от церкви святые своея глас мой и вопль мой пред ним, внидет пред очима его».
При том жизнеощущении, которым полон Достоевский, это упорное богоборчество его вполне естественно. Мир ужасен, человек безнадежно слаб и безмерно несчастен, жизнь без
бога — это «медленное страдание и смерть» (Ставрогин). Какая же, в таком случае, свобода обращения к
богу, какая любовь к нему? Нищий, иззябший калека стоит во мраке перед чертогом властителя. Если он запоет властителю
хвалу, то потому ли, что возлюбил его, или только потому, что в чертоге тепло и светло?
—
Богу хвала: вы живы! — воскликнул он по-французски и, вскочив с места, заключил меня в свои объятия и, посадив в кресло, подал мне стакан воды с каплей какого-то вина.
На этом возвышении стояла кирка, в которой патриарх мариенбургский напутствовал свою паству к добру и Катерина Рабе певала в хоре смиренных прихожан песнь
хвалы и благодарения
Богу, для нее столь щедрому.