Неточные совпадения
— И в миру смирение
хвалы достойно, — говорила Манефа, опустив глаза и больше прежнего понизив голос. — Сказано: «Смирением мир стоит: кичение губит, смирение же пользует… Смирение есть
Богу угождение, уму просвещение, душе спасение, дому благословение, людям утешение…»
Слыша таковое Божие о граде смотрение, васильгородцы
Богу хвалу приносили, преподобному Варлааму пели молебны, и все радости были исполнены спасения ради своего града от иноплеменных.
— Мы, государь мой, не Москве, а Господу
Богу работаем, — с важностью сказала Манефа. — Не человеческой
хвалы, спасения душ наших взыскуем. Не остуды московских тузов страшимся, а вечного от Господа осуждения… Вот что скажи на Москве, Василий Борисыч!
Хоть головушку ты сложишь, зато верно мне послужишь, всем праведным угодишь, свою душу украсишь, будешь духом обладать,
хвалы Богу воссылать, будешь в трубушку трубить, в живогласну возносить.
Я точно это время часто имел вести о тебе от моих домашних. Знаю твой подвиг храбрости, или по крайней мере нетрусости, что иногда все равно. Мне Annette описывала пожар и твое присутствие духа среди этой тревоги, а как раз всякого другого озадачила бы в твоем положении одинаково тогда с малютками.
Хвала богу, но и тебе спасибо! Я просил Annette тебя расцеловать.
— Теперь могу вознесть благодарение и
хвалу богу Авраама и Якова, — сказал еврей, введя своего спутника в чистую, пространную комнату. — Ты спасен.
Неточные совпадения
О великий христианин Гриша! Твоя вера была так сильна, что ты чувствовал близость
бога, твоя любовь так велика, что слова сами собою лились из уст твоих — ты их не поверял рассудком… И какую высокую
хвалу ты принес его величию, когда, не находя слов, в слезах повалился на землю!..
В горячей молитве своей он не просил
Бога разъяснить ему смущение его, а лишь жаждал радостного умиления, прежнего умиления, всегда посещавшего его душу после
хвалы и славы
Богу, в которых и состояла обыкновенно вся на сон грядущий молитва его.
— «Возлюблю тя, Господи, крепости моя. Господь утверждение мое, и прибежище мое, и избавитель мой,
Бог мой, помощник мой и уповаю нань. Защититель мой, и рог спасения моего, и заступник мой.
Хвалам призову Господа и от врагов спасуся. Одержаша мя болезни смертные и потоци беззакония смутиша мя. Болезни адовы обыдоша мя, предвариша мя сети смертные. И внегда скорбети призвах Господа и к
Богу моему воззвах. Услыша от церкви святые своея глас мой и вопль мой пред ним, внидет пред очима его».
При том жизнеощущении, которым полон Достоевский, это упорное богоборчество его вполне естественно. Мир ужасен, человек безнадежно слаб и безмерно несчастен, жизнь без
бога — это «медленное страдание и смерть» (Ставрогин). Какая же, в таком случае, свобода обращения к
богу, какая любовь к нему? Нищий, иззябший калека стоит во мраке перед чертогом властителя. Если он запоет властителю
хвалу, то потому ли, что возлюбил его, или только потому, что в чертоге тепло и светло?
На этом возвышении стояла кирка, в которой патриарх мариенбургский напутствовал свою паству к добру и Катерина Рабе певала в хоре смиренных прихожан песнь
хвалы и благодарения
Богу, для нее столь щедрому.