Неточные совпадения
На
лице его не видно никаких вопросов, напротив того, во всех
чертах выступает какая-то солдатски невозмутимая уверенность, что все вопросы давно
уже решены.
Все
лицо было смугло, изнурено недугом; широкие скулы выступали сильно над опавшими под ними щеками;
узкие очи подымались дугообразным разрезом кверху, и чем более он всматривался в
черты ее, тем более находил в них что-то знакомое.
Когда увидела мать, что
уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к меньшому, у которого в
чертах лица выражалось более какой-то нежности: она схватила его за стремя, она прилипнула к седлу его и с отчаяньем в глазах не выпускала его из рук своих.
Потом
лицо ее наполнялось постепенно сознанием; в каждую
черту пробирался луч мысли, догадки, и вдруг все
лицо озарилось сознанием… Солнце так же иногда, выходя из-за облака, понемногу освещает один куст, другой, кровлю и вдруг обольет светом целый пейзаж. Она
уже знала мысль Обломова.
И он не мог понять Ольгу, и бежал опять на другой день к ней, и
уже осторожно, с боязнью читал ее
лицо, затрудняясь часто и побеждая только с помощью всего своего ума и знания жизни вопросы, сомнения, требования — все, что всплывало в
чертах Ольги.
Но она в самом деле прекрасна. Нужды нет, что она
уже вдова, женщина; но на открытом, будто молочной белизны белом лбу ее и благородных, несколько крупных
чертах лица лежит девическое, почти детское неведение жизни.
Я запомнил только, что эта бедная девушка была недурна собой, лет двадцати, но худа и болезненного вида, рыжеватая и с
лица как бы несколько похожая на мою сестру; эта
черта мне мелькнула и уцелела в моей памяти; только Лиза никогда не бывала и,
уж конечно, никогда и не могла быть в таком гневном исступлении, в котором стояла передо мной эта особа: губы ее были белы, светло-серые глаза сверкали, она вся дрожала от негодования.
Тип француза не исчез в нем:
черты, оклад
лица ясно говорили о его происхождении, но в походке, в движениях
уж поселилась не то что флегма, а какая-то принужденность.
Я поспешил исполнить ее желание — и платок ей оставил. Она сперва отказывалась… на что, мол, мне такой подарок? Платок был очень простой, но чистый и белый. Потом она схватила его своими слабыми пальцами и
уже не разжала их более. Привыкнув к темноте, в которой мы оба находились, я мог ясно различить ее
черты, мог даже заметить тонкий румянец, проступивший сквозь бронзу ее
лица, мог открыть в этом
лице — так по крайней мере мне казалось — следы его бывалой красоты.
Правда, некогда правильные и теперь еще приятные
черты лица его немного изменились, щеки повисли, частые морщины лучеобразно расположились около глаз, иных зубов
уже нет, как сказал Саади, по уверению Пушкина; русые волосы, по крайней мере все те, которые остались в целости, превратились в лиловые благодаря составу, купленному на Роменской конной ярмарке у жида, выдававшего себя за армянина; но Вячеслав Илларионович выступает бойко, смеется звонко, позвякивает шпорами, крутит усы, наконец называет себя старым кавалеристом, между тем как известно, что настоящие старики сами никогда не называют себя стариками.
И она посмотрела на вошедшего учителя. Студент был
уже не юноша, человек среднего роста или несколько повыше среднего, с темными каштановыми волосами, с правильными, даже красивыми
чертами лица, с гордым и смелым видом — «не дурен и, должно быть, добр, только слишком серьезен».
Вера Павловна оправилась и слушала
уже с тем тяжелым интересом, с каким рассматриваешь
черты милого
лица, искаженные болезнью.
Так прошло много времени. Начали носиться слухи о близком окончании ссылки, не так
уже казался далеким день, в который я брошусь в повозку и полечу в Москву, знакомые
лица мерещились, и между ними, перед ними заветные
черты; но едва я отдавался этим мечтам, как мне представлялась с другой стороны повозки бледная, печальная фигура Р., с заплаканными глазами, с взглядом, выражающим боль и упрек, и радость моя мутилась, мне становилось жаль, смертельно жаль ее.
Не только слова его действовали, но и его молчание: мысль его, не имея права высказаться, проступала так ярко в
чертах его
лица, что ее трудно было не прочесть, особенно в той стране, где
узкое самовластие приучило догадываться и понимать затаенное слово.
Ольга Порфирьевна
уже скончалась, но ее еще не успели снять с постели. Миниатюрная головка ее, сморщенная, с обострившимися
чертами лица, с закрытыми глазами, беспомощно высовывалась из-под груды всякого тряпья, наваленного ради тепла; у изголовья, на стуле, стоял непочатый стакан малинового настоя. В углу, у образов, священник, в ветхой рясе, служил панихиду.
«
Уже, добродейство, будьте ласковы: как бы так, чтобы, примерно сказать, того… (дед живал в свете немало, знал
уже, как подпускать турусы, и при случае, пожалуй, и пред царем не ударил бы
лицом в грязь), чтобы, примерно сказать, и себя не забыть, да и вас не обидеть, — люлька-то у меня есть, да того, чем бы зажечь ее, черт-ма [Не имеется.
Нельзя сказать, чтобы в этом пансионе господствовало последнее слово педагогической науки. Сам Рыхлинский был человек
уже пожилой, на костылях. У него была коротко остриженная квадратная голова, с мясистыми
чертами широкого
лица; плечи от постоянного упора на костыли были необыкновенно широки и приподняты, отчего весь он казался квадратным и грузным. Когда же, иной раз, сидя в кресле, он протягивал вперед свои жилистые руки и, вытаращив глаза, вскрикивал сильным голосом...
Цвет смугло-желтый, пергаментный, глаза
узкие,
черты крупные; невьющиеся жесткие волосы висят через
лицо патлами, точно солома на старом сарае, платье неопрятное, безобразное, и при всем том — необыкновенная худощавость и старческое выражение.
Но тут не утерпели обе сестры и прыснули со смеху. Аделаида давно
уже заметила в подергивающихся
чертах лица Аглаи признаки быстрого и неудержимого смеха, который она сдерживала покамест изо всей силы. Аглая грозно было посмотрела на рассмеявшихся сестер, но и секунды сама не выдержала и залилась самым сумасшедшим, почти истерическим хохотом; наконец вскочила и выбежала из комнаты.
Она
уже не могла говорить,
уже могильные тени ложились на ее
лицо, но
черты ее по-прежнему выражали терпеливое недоумение и постоянную кротость смирения; с той же немой покорностью глядела она на Глафиру, и как Анна Павловна на смертном одре поцеловала руку Петра Андреича, так и она приложилась к Глафириной руке, поручая ей, Глафире, своего единственного сына.
Эти слова, страстные и повелительные, действовали на Гладышева как гипноз. Он повиновался ей и лег на спину, положив руки под голову. Она приподнялась немного, облокотилась и, положив голову на согнутую руку, молча, в слабом полусвете, разглядывала его тело, такое белое, крепкое, мускулистое, с высокой и широкой грудной клеткой, с стройными ребрами, с
узким тазом и с мощными выпуклыми ляжками. Темный загар
лица и верхней половины шеи резкой
чертой отделялся от белизны плеч и груди.
Наконец он садился за стол, натирал на тарелку краски, обмакивал кисточку в стакан — и глаза мои
уже не отрывались от его руки, и каждое появление нового листка на дереве, носа у птицы, ноги у собаки или какой-нибудь
черты в человеческом
лице приветствовал я радостными восклицаниями.
Нехлюдов был нехорош собой: маленькие серые глаза, невысокий крутой лоб, непропорциональная длина рук и ног не могли быть названы красивыми
чертами. Хорошего было в нем только — необыкновенно высокий рост, нежный цвет
лица и прекрасные зубы. Но
лицо это получало такой оригинальный и энергический характер от
узких, блестящих глаз и переменчивого, то строгого, то детски-неопределенного выражения улыбки, что нельзя было не заметить его.
Старик вынул из бумажника фотографию. В кресле сидит мужчина средних лет, гладко причесанный, елейного вида, с правильными
чертами лица, окаймленного расчесанной волосок к волоску не широкой и не
узкой бородой. Левая рука его покоится на двух книгах, на маленьком столике, правая держится за шейную часовую цепочку, сбегающую по бархатному жилету под черным сюртуком.
— Ну разумеется, не терять же вещи, — поднял к его
лицу фонарь Петр Степанович. — Но ведь вчера все условились, что взаправду принимать не надо. Пусть он укажет только вам точку, где у него тут зарыто; потом сами выроем. Я знаю, что это где-то в десяти шагах от какого-то угла этого грота… Но
черт возьми, как же вы это забыли, Липутин? Условлено, что вы встретите его один, а
уже потом выйдем мы… Странно, что вы спрашиваете, или вы только так?
Он с болью вгляделся в ее
черты: давно
уже исчез с этого усталого
лица блеск первой молодости.
В минуту кончины
лицо умирающего просветлело и долго сохранилось это просветление во всех его
чертах, несмотря на сомкнутые глаза
уже охладевшего трупа.
Серая в яблоках громадная лошадь, с невероятно выгнутой шеей и с хвостом трубкой, торжественно подкатила Шабалина, который сидел на дрожках настоящим
чертом: в мохнатом дипломате, в какой-то шапочке, сдвинутой на затылок, и с семидесятирублевым зонтиком в руках. Скуластое, красное
лицо Вукола Логиныча, с
узкими хитрыми глазами и с мясистым носом, все лоснилось от жира, а когда он улыбнулся, из-за толстых губ показались два ряда гнилых зубов.
Тетка Анна и Дуня плакали навзрыд. Дедушка Кондратий давно
уже не плакал: все слезы давно
уже были выплаканы; но тоска, изображавшаяся на кротком
лице его, достаточно свидетельствовала о скорбных его чувствах. Один приемыш казался спокойным. Он стоял, склонив голову; ни одна
черта его не дрогнула во все продолжение предшествовавшей речи.
Но Глеб
уже не слушал пильщика; беспечное выражение на его
лице словно сдуло порывом ветра; он рассеянно водил широкою своею ладонью по багру, как бы стараясь собрать мысли; забота изображалась в каждой
черте его строгого, энергического
лица.
Вокруг его тринадцать тел лежало,
Растерзанных народом, и по ним
Уж тление приметно проступало,
Но детский лик царевича был ясен
И свеж и тих, как будто усыпленный;
Глубокая не запекалась язва,
Черты ж
лица совсем не изменились.
Я пошел. Отец
уже сидел за столом и
чертил план дачи с готическими окнами и с толстою башней, похожею на пожарную каланчу, — нечто необыкновенно упрямое и бездарное. Я, войдя в кабинет, остановился так, что мне был виден этот чертеж. Я не знал, зачем я пришел к отцу, но помню, когда я увидел его тощее
лицо, красную шею, его тень на стене, то мне захотелось броситься к нему на шею и, как учила Аксинья, поклониться ему в ноги; но вид дачи с готическими окнами и с толстою башней удержал меня.
Замечу мимоходом, что, кроме моего отца, в роду нашем
уже никто не имел большого сходства с княгинею Варварою Никаноровной; все, и в этом числе сама она, находили большое сходство с собою во мне, но я никогда не могла освободиться от подозрения, что тут очень много пристрастия и натяжки: я напоминала ее только моим ростом да общим выражением, по которому меня с детства удостоили привилегии быть «бабушкиною внучкой», но моим
чертам недоставало всего того, что я так любила в ее
лице, и, по справедливости говоря, я не была так красива.
Против этого можно сказать: правда, что первообразом для поэтического
лица очень часто служит действительное
лицо; но поэт «возводит его к общему значению» — возводить обыкновенно незачем, потому что и оригинал
уже имеет общее значение в своей индивидуальности; надобно только — и в этом состоит одно из качеств поэтического гения — уметь понимать сущность характера в действительном человеке, смотреть на него проницательными глазами; кроме того, надобно понимать или чувствовать, как стал бы действовать и говорить этот человек в тех обстоятельствах, среди которых он будет поставлен поэтом, — другая сторона поэтического гения; в-третьих, надобно уметь изобразить его, уметь передать его таким, каким понимает его поэт, — едва ли не самая характеристическая
черта поэтического гения.
Я задумал написать ее во весь рост, одну, стоящую прямо перед зрителями, с глазами, устремленными перед собой; она
уже решилась на свой подвиг-преступление, и это написано только на ее
лице: рука, которая несет смертельный удар, пока еще висит бессильно и нежно выделяется своею белизною на темно-синем суконном платье; кружевная пелеринка, завязанная накрест, оттеняет нежную шею, по которой завтра пройдет кровавая
черта…
Как омрачилось вдруг его
лицо!
Не в первый раз
уже я замечаю,
Что выраженье ясное внезапно
В нем исчезает и вокруг бровей
И возле уст играет и змеится
Насмешливо-суровая
черта.
Не нравятся мне эти перемены!
Это был молодой человек, лет восемнадцати,
уже испитой и нездоровый, с сладковато-наглою усмешкой на нечистом
лице, с выражением усталости в воспаленных глазках. Он походил на отца, только
черты его были меньше и не лишены приятности. Но в самой этой приятности было что-то нехорошее. Одет он был очень неряшливо, на мундирном сюртуке его недоставало пуговицы, один сапог лопнул, табаком так и разило от него.
— О mon cher monsieur Alexis, soyez si bon, [Будьте так добры (фр.).] — шагнула ко мне с обворожительною улыбкою сама m-lle Blanche, схватила меня за обе руки и крепко сжала.
Черт возьми! Это дьявольское
лицо умело в одну секунду меняться. В это мгновение у ней явилось такое просящее
лицо, такое милое, детски улыбающееся и даже шаловливое; под конец фразы она плутовски мне подмигнула, тихонько от всех; срезать разом, что ли, меня хотела? И недурно вышло, — только
уж грубо было это, однако, ужасно.
Портрет, по-видимому,
уже несколько раз был ресторирован и поновлен и представлял смуглые
черты какого-то азиатца в широком платье, с необыкновенным, странным выраженьем в
лице; но более всего обступившие были поражены необыкновенной живостью глаз.
Мало-помалу добродушное, кроткое
лицо мужика нахмурилось; вытянувшиеся
черты его
уже ясно показывали, что временная веселость и спокойствие исчезли в душе бедняка; в них четко проглядывало какое-то заботливое, тревожное чувство, которого, по-видимому, старался он не обнаруживать перед женою, потому что то и дело поглядывал на нее искоса.
— Ах,
черт! — ахнул Коротков, потоптался и побежал вправо и через пять минут опять был там же. № 40. Рванув дверь, Коротков вбежал в зал и убедился, что тот опустел. Лишь машинка безмолвно улыбалась белыми зубами на столе. Коротков подбежал к колоннаде и тут увидал хозяина. Тот стоял на пьедестале
уже без улыбки, с обиженным
лицом.
Мы на него смотрели в это время совершенно потерянно и чувствовали себя вполне в его власти, но — чудное дело —
черты его
лица в наших глазах быстро изменялись. В них мы
уже не только не видели ничего страшного, но, напротив,
лицо его нам казалось очень добрым и приятным.
И давно
уже все мужские
лица потеряли в ее глазах всякие индивидуальные
черты — и точно слились в одно омерзительное, но неизбежное, вечно склоняющееся к ней, похотливое, козлиное мужское
лицо с колючим слюнявым ртом, с затуманенными глазами, тусклыми, как слюда, перекошенное, обезображенное гримасой сладострастия, которое ей было противно, потому что она его никогда не разделяла.
Господин Кругликов встал, вошел в свою каморку, снял со стены какой-то портрет в вычурной рамке, сделанной с очевидно нарочитым старанием каким-нибудь искусным поселенцем, и принес его к нам. На портрете, значительно
уже выцветшем от времени, я увидел группу: красивая молодая женщина, мужчина с резкими, характерными
чертами лица, с умным взглядом серых глаз, в очках, и двое детей.
Кистер лег
уже спать, когда Лучков вошел к нему в комнату.
Лицо бретёра никогда не выражало одного чувства; так и теперь: притворное равнодушие, грубая радость, сознание своего превосходства… множество различных чувств разыгрывалось в его
чертах.
Взгляни хоть в зеркало на свое
лицо, куды тебе думать о том!»
Черт возьми, что у него
лицо похоже несколько на аптекарский пузырек, да на голове клочок волос, завитый хохолком, да держит ее кверху, да примазывает ее какою-то розеткою, так
уже думает, что ему только одному всё можно.
Она привыкла к тому, что эти мысли приходили к ней, когда она с большой аллеи сворачивала влево на
узкую тропинку; тут в густой тени слив и вишен сухие ветки царапали ей плечи и шею, паутина садилась на
лицо, а в мыслях вырастал образ маленького человечка неопределенного пола, с неясными
чертами, и начинало казаться, что не паутина ласково щекочет
лицо и шею, а этот человечек; когда же в конце тропинки показывался жидкий плетень, а за ним пузатые ульи с черепяными крышками, когда в неподвижном, застоявшемся воздухе начинало пахнуть и сеном и медом и слышалось кроткое жужжанье пчел, маленький человечек совсем овладевал Ольгой Михайловной.
В том месте, где стояли они оба, было совершенно темно, и только по временам тусклое пламя лампады, колеблемое ветром, врывавшимся через отворенное
узкое стекло окна, озаряло трепетным блеском
лицо ее, которого каждая
черта врезалась в память юноши, мутила зрение его и глухою, нестерпимою болью надрывала его сердце.
Она стала почти на самой
черте; но видно было, что не имела сил переступить ее, и вся посинела, как человек,
уже несколько дней умерший. Хома не имел духа взглянуть на нее. Она была страшна. Она ударила зубами в зубы и открыла мертвые глаза свои. Но, не видя ничего, с бешенством — что выразило ее задрожавшее
лицо — обратилась в другую сторону и, распростерши руки, обхватывала ими каждый столп и угол, стараясь поймать Хому. Наконец остановилась, погрозив пальцем, и легла в свой гроб.
Если вам когда-нибудь случалось взбираться по крутой и постоянно чем-то воняющей лестнице здания присутственных мест в городе П-е и там, на самом верху, повернув направо, проникать сквозь неуклюжую и с вечно надломленным замком дверь в целое отделение низеньких и сильно грязноватых комнат, помещавших в себе местный Приказ общественного призрения, то вам, конечно, бросался в глаза сидевший у окна, перед дубовой конторкой, чиновник, лет
уже далеко за сорок, с крупными
чертами лица, с всклокоченными волосами и бакенбардами, широкоплечий, с жилистыми руками и с более еще неуклюжими ногами.