Неточные совпадения
Безумно летают в нем вверх и вниз, черкая крыльями,
птицы, не распознавая в очи друг друга, голубка — не
видя ястреба, ястреб — не
видя голубки, и никто не знает, как далеко летает он от своей погибели…
— Чего вам? — сказал он, придерживаясь одной рукой за дверь кабинета и глядя на Обломова, в знак неблаговоления, до того стороной, что ему приходилось
видеть барина вполглаза, а барину видна была только одна необъятная бакенбарда, из которой так и ждешь, что вылетят две-три
птицы.
— Постой! мы люди бедные,
Идем в дорогу дальную, —
Ответил ей Пахом. —
Ты,
вижу,
птица мудрая,
Уважь — одежу старую
На нас заворожи!
— Как же мы пойдем? Болото отличное, я
вижу, и ястреба̀, — сказал Степан Аркадьич, указывая на двух вившихся над осокой больших
птиц. — Где ястреба̀, там наверное и дичь есть.
Утки шумно поднимались, «срывались» с пруда, испуганные нашим неожиданным появлением в их владениях, выстрелы дружно раздавались вслед за ними, и весело было
видеть, как эти кургузые
птицы кувыркались на воздухе, тяжко шлепались об воду.
— Значит — правда, что
видеть во сне
птиц — неожиданная встреча! Я вернусь скоро…
Встречу непонятно, неестественно ползла, расширяясь, темная яма, наполненная взволнованной водой, он слышал холодный плеск воды и
видел две очень красные руки; растопыривая пальцы, эти руки хватались за лед на краю, лед обламывался и хрустел. Руки мелькали, точно ощипанные крылья странной
птицы, между ними подпрыгивала гладкая и блестящая голова с огромными глазами на окровавленном лице; подпрыгивала, исчезала, и снова над водою трепетали маленькие, красные руки. Клим слышал хриплый вой...
Усталые глаза его
видели во тьме комнаты толпу призрачных, серых теней и среди них маленькую девушку с лицом
птицы и гладко причесанной головой без ушей, скрытых под волосами.
Видел он и то, что его уединенные беседы с Лидией не нравятся матери. Варавка тоже хмурился, жевал бороду красными губами и говорил, что
птицы вьют гнезда после того, как выучатся летать. От него веяло пыльной скукой, усталостью, ожесточением. Он являлся домой измятый, точно после драки. Втиснув тяжелое тело свое в кожаное кресло, он пил зельтерскую воду с коньяком, размачивал бороду и жаловался на городскую управу, на земство, на губернатора. Он говорил...
Клим решил говорить возможно меньше и держаться в стороне от бешеного стада маленьких извергов. Их назойливое любопытство было безжалостно, и первые дни Клим
видел себя пойманной
птицей, у которой выщипывают перья, прежде чем свернуть ей шею. Он чувствовал опасность потерять себя среди однообразных мальчиков; почти неразличимые, они всасывали его, стремились сделать незаметной частицей своей массы.
Самгин, снимая и надевая очки, оглядывался, хотелось
увидеть пароход, судно рыбаков, лодку или хотя бы
птицу, вообще что-нибудь от земли. Но был только совершенно гладкий, серебристо-зеленый круг — дно воздушного мешка; по бортам темной шкуны сверкала светлая полоса, и над этой огромной плоскостью — небо, не так глубоко вогнутое, как над землею, и скудное звездами. Самгин ощутил необходимость заговорить, заполнить словами пустоту, развернувшуюся вокруг него и в нем.
Как
видите —
птица невысокого полета.
Лидия пожала его руку молча. Было неприятно
видеть, что глаза Варвары провожают его с явной радостью. Он ушел, оскорбленный равнодушием Лидии, подозревая в нем что-то искусственное и демонстративное. Ему уже казалось, что он ждал: Париж сделает Лидию более простой, нормальной, и, если даже несколько развратит ее, — это пошло бы только в пользу ей. Но, видимо, ничего подобного не случилось и она смотрит на него все теми же глазами ночной
птицы, которая не умеет жить днем.
Ученые с улыбкой посматривали на нас и друг на друга, наконец объяснили нам, что они не видали ни одной
птицы и что, конечно, мы так себе думаем, что если уж заехали в Африку, так надо и
птиц видеть.
Птицы так и заливались на разные голоса, но они так прятались в тени, что я
видел немногих.
Мы переговаривались с ученой партией, указывая друг другу то на красивый пейзаж фермы, то на гору или на выползшую на дорогу ящерицу; спрашивали название трав, деревьев и в свою очередь рассказывали про
птиц, которых
видели по дороге, восхищались их разнообразием и красотой.
Эти
птицы одни оживляют море: мы
видели их иногда на расстоянии 500 миль от ближайшего берега.
«Боже мой! кто это выдумал путешествия? — невольно с горестью воскликнул я, — едешь четвертый месяц, только и
видишь серое небо и качку!» Кто-то засмеялся. «Ах, это вы!» — сказал я, увидя, что в каюте стоит, держась рукой за потолок, самый высокий из моих товарищей, К. И. Лосев. «Да право! — продолжал я, — где же это синее море, голубое небо да теплота,
птицы какие-то да рыбы, которых, говорят, видно на самом дне?» На ропот мой как тут явился и дед.
Много попадалось
птиц, жужжали миллионы насекомых; на камнях часто
видели мы разноцветных ящериц, которые выползали на солнце погреться.
Стали встречаться села с большими запасами хлеба, сена, лошади, рогатый скот, домашняя
птица. Дорога все — Лена, чудесная, проторенная частой ездой между Иркутском, селами и приисками. «А что, смирны ли у вас лошади?» — спросишь на станции. «Чего не смирны? словно овцы:
видите, запряжены, никто их не держит, а стоят». — «Как же так? а мне надо бы лошадей побойчее», — говорил я, сбивая их. «Лошадей тебе побойчее?» — «Ну да». — «Да эти-то ведь настоящие черти: их и не удержишь ничем». И оно действительно так.
Я
видел только одну пролетевшую
птицу, величиной с галку, с длинным голубым хвостом.
Мы
видели много вблизи и вдали игравших китов, стаи
птиц, которым указано по карте сидеть в таком-то градусе широты и долготы, и они в самом деле сидели там: все альбатросы, чайки и другие морские
птицы с лежащих в 77˚ восточной долготы пустых, каменистых островков — Амстердама и Св. Павла.
— Пани моя, Катерина, теперь заснула, а я и обрадовалась тому, вспорхнула и полетела. Мне давно хотелось
увидеть мать. Мне вдруг сделалось пятнадцать лет. Я вся стала легка, как
птица. Зачем ты меня вызвал?
Для уборки рыбы природа позаботилась прислать санитаров в лице медведей, кабанов, лисиц, барсуков, енотовидных собак, ворон, сизоворонок, соек и т.д. Дохлой кетой питались преимущественно
птицы, четвероногие же старались поймать живую рыбу. Вдоль реки они протоптали целые тропы. В одном месте мы
увидели медведя. Он сидел на галечниковой отмели и лапами старался схватить рыбу.
Проникнуть в самую глубь тайги удается немногим. Она слишком велика. Путнику все время приходится иметь дело с растительной стихией. Много тайн хранит в себе тайга и ревниво оберегает их от человека. Она кажется угрюмой и молчаливой… Таково первое впечатление. Но кому случалось поближе с ней познакомиться, тот скоро привыкает к ней и тоскует, если долго не
видит леса. Мертвой тайга кажется только снаружи, на самом деле она полна жизни. Мы с Дерсу шли не торопясь и наблюдали
птиц.
Из царства пернатых я
видел здесь большеклювых ворон, красноголовых желн, пестрых дятлов и поползней. 2 раза мы вспугивали белых крохалей, с черной головой и с красным носом.
Птицы эти остаются на зимовку в Уссурийском крае и приобретают белую защитную окраску. Сплошь и рядом мы замечали их только тогда, когда подходили к ним вплотную.
С одного дерева снялась большая хищная
птица. Это был царь ночи — уссурийский филин. Он сел на сухостойную ель и стал испуганно озираться по сторонам. Как только мы стали приближаться к нему, он полетел куда-то в сторону. Больше мы его не
видели.
На опушке леса я
увидел еще какую-то маленькую серенькую
птицу.
Я
видел здесь еще много других мелких
птиц, названия которых мне были неизвестны.
Действительно, крики приближались. Не было сомнения, что это тревожная
птица кого-то провожала по лесу. Через 5 минут из зарослей вышел человек.
Увидев нас, он остановился как вкопанный. На лице его изобразилась тревога.
— Тебе сам посмотри, — ответил гольд. —
Видишь, маленькие
птицы туда-сюда ходи, играй, кушай. Дождь скоро — его тогда тихонько сиди, все равно спи.
Бог приводит к человеку всех животных и
птиц, «чтобы
видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей» (Быт. 2:19).
Потом мы
видим Еву, уже зачарованную змеем: она, как подстреленная
птица, бессильна пред овладевшей ею похотью, охвачена палящей жаждой греха, и уже не может ей помочь и отяжелевший Адам, из девственного мужа тоже превратившийся в похотливого самца.
Впрочем, пока еще это случится, — заговорил он, резко изменив тон, — запомни еще хорошенько вот что: если ты проболтаешься своему судье или хоть
птице, которая пролетит мимо тебя в поле, о том, что ты здесь
видел, то не будь я Тыбурций Драб, если я тебя не повешу вот в этом камине за ноги и не сделаю из тебя копченого окорока.
Месяца через полтора я заметил, что жизнь моего Квазимодо шла плохо, он был подавлен горем, дурно правил корректуру, не оканчивал своей статьи «о перелетных
птицах» и был мрачно рассеян; иногда мне казались его глаза заплаканными. Это продолжалось недолго. Раз, возвращаясь домой через Золотые ворота, я
увидел мальчиков и лавочников, бегущих на погост церкви; полицейские суетились. Пошел и я.
— Гляди, ты гляди, чего он делает! — Но
видя, что всё это не веселит меня, он сказал серьезно: — Ну — буде, очнись-ка! Все умрем, даже
птица умирает. Вот что: я те материну могилу дерном обложу — хошь? Вот сейчас пойдем в поле, — ты, Вяхирь, я; Санька мой с нами; нарежем дерна и так устроим могилу — лучше нельзя!
Когда я показал ее туземцам, они стали шумно высказывать свое удивление и говорили, что никогда такой
птицы не
видели.
Меня удивило, что он подходил к
птицам без опаски, но я еще более удивился, когда
увидел, что
птицы не боялись его и, словно домашние куры, тихонько, не торопясь, отходили в сторону.
Несмотря на столь позднее время, в лесу еще можно было
видеть кое-где перелетных и неперелетных
птиц.
Вскоре я убедился, что виденные мною
птицы не были единственными. По дороге мы встретили их еще несколько стаек. Впоследствии я узнал, что в конце ноября того же года садж
видели около залива Ольги и около реки Самарги.
Птицы эти продержались с неделю, затем исчезли так же неожиданно, как и появились.
Шоомийцы погнались за ними на лодках. Когда они достигли мыса Сангасу, то не помолились, а, наоборот, с криками и руганью вошли под свод береговых ворот. Здесь, наверху, они
увидели гагару, но
птица эта была не простая, а Тэму (Касатка — властительница морей). Один удэгеец выстрелил в нее и не попал. Тогда каменный свод обрушился и потопил обе лодки с 22 человеками.
Из пернатых в этот день мы
видели сокола-сапсана. Он сидел на сухом дереве на берегу реки и, казалось, дремал, но вдруг завидел какую-то
птицу и погнался за нею. В другом месте две вороны преследовали сорокопута. Последний прятался от них в кусты, но вороны облетели куст с другой стороны, прыгали с ветки на ветку и старались всячески поймать маленького разбойника.
— Посмотри на
птицу! — воскликнул Дерсу. —
Видишь, она на ветер смотрит.
Дали мы круг версты в три, обошли болото. Я уже отставать стал — лыжи сворачиваются, ноги путаются. Остановился вдруг впереди меня Демьян и машет рукой. Я подошел. Демьян пригнулся, шепчет и показывает: «
Видишь, сорока над ломом щекочет;
птица издалече его дух слышит. Это он».
Итак, Вахрушка занимал ответственный пост. Раз утром, когда банковская «мельница» была в полном ходу, в переднюю вошел неизвестный ему человек. Одет он был по-купечеству, но держал себя важно, и Вахрушка сразу понял, что это не из простых чертей, а важная
птица. Незнакомец, покряхтывая, поднялся наверх и спросил, где можно
видеть Колобова.
«Все смотрели с удивлением на сына орла и
видели, что он ничем не лучше их, только глаза его были холодны и горды, как у царя
птиц.
Первое — это когда я еще девочкой
видела, как кошка кралась за воробьем, и я с ужасом и с интересом следила за ее движениями и за зорким взглядом
птицы.
А по улицам,
увидишь, Алконаст райская
птица ходит и дивные единороги, а у градских ворот львы и ручные драконы заместо стражи стоят…
О М.Л.Михайлове я должен забежать вперед, еще к годам моего отрочества в Нижнем. Он жил там одно время у своего дяди, начальника соляного правления, и уже печатался; но я, гимназистом,
видел его только издали, привлеченный его необычайно некрасивой наружностью. Кажется, я еще и не смотрел на него тогда как на настоящего писателя, и его беллетристические вещи (начиная с рассказа"Кружевница"и продолжая романом"Перелетные
птицы") читал уже в студенческие годы.
Попадается на пути молчаливый старик-курган или каменная баба, поставленная бог знает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная
птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и все то, что сам сумел
увидеть и постичь душою.