Неточные совпадения
Я просто
убил; для себя
убил, для себя одного; а там стал ли бы я чьим-нибудь благодетелем или всю жизнь, как паук, ловил бы всех в паутину и из всех
живые соки высасывал, мне, в ту минуту, все равно должно было быть!..
— Кто ты? Коли дух нечистый, сгинь с глаз; коли
живой человек, не в пору завел шутку, —
убью с одного прицела!
— Как же это вы, заявляя столь красноречиво о своей любви к
живому,
убиваете зайцев и птиц только ради удовольствия
убивать? Как это совмещается?
Кабанов. Нет, постой! Уж на что еще хуже этого.
Убить ее за это мало. Вот маменька говорит: ее надо
живую в землю закопать, чтоб она казнилась! А я ее люблю, мне ее жаль пальцем тронуть. Побил немножко, да и то маменька приказала. Жаль мне смотреть-то на нее, пойми ты это, Кулигин. Маменька ее поедом ест, а она, как тень какая, ходит, безответная. Только плачет да тает, как воск. Вот я и убиваюсь, глядя на нее.
Он отражал бурю противодействием системы сложных усилий,
убивая панику короткими приказаниями; плавал и останавливался, где хотел; распоряжался отплытием и нагрузкой, ремонтом и отдыхом; большую и разумнейшую власть в
живом деле, полном непрерывного движения, трудно было представить.
— Не смотрите так, ваша жалость
убьет меня. Лучше сгоните меня со двора, а не изливайте по капле презрение… Бабушка! мне невыносимо тяжело! простите, а если нельзя, схороните меня куда-нибудь
живую! Я бы утопилась…
Только
убивать что-нибудь можно этим средством, как ты и делал над собою, а делать
живое — нельзя, — Лопухов расчувствовался от слов Кирсанова: «но о чем я думаю, то мне знать».
Затем следует Вторая Падь, в которой шесть дворов. Тут у одного зажиточного старика крестьянина из ссыльных живет в сожительницах старуха, девушка Ульяна. Когда-то, очень давно, она
убила своего ребенка и зарыла его в землю, на суде же говорила, что ребенка она не
убила, а закопала его
живым, — этак, думала, скорей оправдают; суд приговорил ее на 20 лет. Рассказывая мне об этом, Ульяна горько плакала, потом вытерла глаза и спросила: «Капустки кисленькой не купите ли?»
— Хуже, чем жена… Мне часто хочется просто
убить тебя. Мертвый-то будешь всегда мой, а
живой еще неизвестно.
Года четыре, до самой смерти отца, водил Николай Абрамыч жену за полком; и как ни злонравна была сама по себе Анфиса Порфирьевна, но тут она впервые узнала, до чего может доходить настоящая человеческая свирепость. Муж ее оказался не истязателем, а палачом в полном смысле этого слова. С утра пьяный и разъяренный, он способен был
убить, засечь, зарыть ее
живою в могилу.
Есть волевые токи и энергия, которые насилуют души людей и даже
убивают души, оставляя тело
живым.
Фанатик всегда «идеалист» в том смысле, что «идея» для него выше человека,
живого существа, и он готов насиловать, истязать, пытать и
убивать людей во имя «идеи», все равно, будет ли это «идеей» Бога и теократии или справедливости и коммунистического строя.
— Не
убивай меня, — умоляла она. — Я выхлопочу тебе вольную, отдам тебе все деньги, какие у меня есть, я дам тебе десять тысяч, только оставь меня
живою.
— Выходите и
убивайте меня, если только сам я дамся вам
живой! — прибавил он и, выхватив у стоящего около него мужика заткнутый у него за поясом топор, остановился молодцевато перед толпой; фуражка с него спала в эту минуту, и курчавые волосы его развевались по ветру.
— Я еще подростком была, как про отца Гурия на Ключевском у нас рассказывали, — говорила сестра Авгарь. — Мучили его, бедного, а потом уж
убили. Серою горючей капали по
живому телу: зажгли серу да ей и капали на отца Гурия, а он истошным голосом молил, штобы поскорее
убили.
Человек, верующий в бога-Христа, паки грядущего со славою судить и казнить
живых и мертвых, не может верить в Христа, повелевающего подставлять щеку обидчику, не судить, прощать и любить врагов; человек, верующий в боговдохновенность ветхого завета и святость Давида, завещающего на смертном одре убийство старика, оскорбившего его и которого он сам не мог
убить, так как был связан клятвой (3-я кн.
По учению буддистов, есть пять главных заповедей. Первая: не
убивай умышленно никакое
живое существо. Вторая: не присваивай себе то, что другой человек считает своей собственностью.
Всё
живое боится мучения, всё
живое боится смерти; познай самого себя не только в человеке, но во всяком
живом существе, не
убивай и не причиняй страдания и смерти.
Солидности этой, однако, не всеми была дана одинаковая оценка, и многие построили на ней заключения, невыгодные для характера молодой девушки. Некоторые молодые дамы, например, называли это излишнею практичностью и жесткостью: по их мнению, Саша, имей она душу
живую и восприимчивую, какую предполагает в себе каждая провинциальная дама, не
убивала бы поэтические порывы юноши, а поддержала бы их: женщина должна вдохновлять, а не
убивать вдохновение.
Да и то сказать: ты ее
убить хочешь, а она по лесу
живая гулять хочет.
Пятидесятизарядная модель 27-го года, гордость французской техники для близкого боя, била всего на сто шагов, но давала поле два метра в диаметре и в этом поле все
живое убивала наповал.
Корфова книга вам не понравится — я с отвращением прочел ее, хотя он меня уверял, что буду доволен. Значит, он очень дурного мнения обо мне. Совершенно то же, что в рукописной брошюре, только теперь не выставлены имена
живых. Убийственная раболепная лесть
убивает с первой страницы предисловия. — Истинно, мне жаль моего барона!..
— Он сообщил мне, что более месяца тому назад в Луговом у священника отца Николая умер Никита, разыскиваемый убийца княгини Вассы Семеновны и Тани, и перед смертью на исповеди сознался отцу Николаю, что он
убил княгиню и княжну, а в
живых осталась…
Да, Леля, и я приду к компартии, но приду позже тебя, постучусь в другую дверь, но, право же, буду богаче тебя, я не
убью искусственно, как ты,
живую мою «душу».
И тут предстоит
убить свою прежнюю жизнь, но,
убив ее, самому остаться
живым.
Счастливцев. Думает здесь попользоваться чем-нибудь от тетушки. Уж просил бы прямо на бедность; так, видишь, стыдно. Давеча оплошал, не удалось зажать деньги-то; вот теперь на меня за это бесится. Самой низкой души человек! В карты давеча играл с гимназистом, заманивал его. Уж я ушел от них; обыграет его, думаю, отнимет деньги да еще прибьет. Да так и будет; ему это не впервой! Он
убьет кого-нибудь, с ним в острог попадешь. Вся ухватка-то разбойничья — Пугачев
живой.
8) Кого из нас
убьют — царство небесное!
Живым — слава, слава, слава!
Тогда он этого не видел. И только великое несчастие — кровь и убийство — раскрыло глаза
живому мертвецу, и он увидел, что он не женским мясом тешился, а все время безумно топтал и
убивал бесценную
живую жизнь.
— Вы знаете его адрес? — повторила она. — Ну, так напишите ему, что он
убил меня. Вы хороший человек, я знаю. С вами он не говорил обо мне, наверное, а со мной он говорило вас. Напишите… ах, напишите ему, чтоб он поскорее вернулся, если он хочет еще застать меня в
живых!.. Да нет! Он меня уже не застанет.
Жутко первое время было в цепи стоять… Чего-чего не придумаешь… И убьют-то тебя, и в плен возьмут, и шкуру с
живого драть будут, и на кол посадят… А потом в привычку вошло, и думушки нет: стоишь да послушиваешь, да житье-бытье российское вспоминаешь…
Трутни, которых нужно
убивать, останутся в
живых, будут съедать мед, развращать и душить пчел — в результате преобладание слабых над сильными и вырождение последних.
Убить завтра фон Корена или оставить его в
живых — это все равно, одинаково бесполезно и неинтересно.
Воображение она имела
живое, и, благодаря тяжелым опытам собственной жизни, оно, по преимуществу, у ней направлено было в черную сторону: в том, что князь
убил себя, она не имела теперь ни малейшего сомнения и хотела, по крайней мере, чтобы отыскали труп его.
Отыскали наконец… Бедный, несчастный Антон! не застал царевича в
живых. Даньяр лежал в беспамятстве на трупе сына; он не видел лекаря, а то б
убил его. Татаре бросились было на Антона, но его освободили недельщики, присланные уж с приказанием великого князя взять его под стражу и заковать в железа. Антон не противился; он знал, что участь его решена, он понимал Ивана Васильевича и помнил, что слово грозного владыки не мимо идет. Невинный, он должен был подклонить голову под топор палача.
— Да. Это было бы слишком нерасчетисто: оставить
живым француза, а
убить, может быть, русского. Вчера я слышал ваш разговор с этим самохвалом: вы не полуфранцуз, а русской в душе. Вы только чересчур чувствительны; да это пройдет.
— А реляции-то [донесения.] на что, мой друг? Дерись почаще так, как ты дрался сегодня поутру, так невеста твоя из каждых газет узнает, что ты жив. Это, мой друг, одна переписка, которую теперь мы можем вести с нашими приятелями. А впрочем, если она будет думать, что тебя
убили, так и это не беда; больше обрадуется и крепче обнимет, когда увидит тебя
живого.
— Да ты и сам
живая петля! — возразил Фриц. — Для тебя
убить человека все равно, что орех щелкнуть.
— Люблю поля вражеские! — воскликнул Иван Пропалый. — Ну, братцы, чур, теперь слушать чутко, глядеть зорко… Если нас не узнают, то мы в одно ухо влезем, а в другое вылезем из замка, а если дело пойдет наоборот, зададут нам передрягу, хорошо, если
убьют, а то засадят
живых в холодильню.
Неистовые, рассвирепевшие опричники, получив от своего не менее неистового начальника страшное приказание, освященное именем царя, бросились на безоружные толпы народа и начали
убивать, не разбирая ни пола, ни возраста; сотни
живых людей утонули в реке, брошенные туда извергами, с привязанными на шею камнями или обезображенными трупами своих же сограждан.
— Люблю поля вражеские! — воскликнул Пропалый. — Ну, братцы, чур, теперь слушать чутко, глядеть зорко… Если нас не узнают, то мы в одно ухо влезем, а в другое вылезем из замка, а если дело пойдет наоборот, зададут нам передрягу, хорошо если
убьют, а то засадят
живых в холодильню.
Павел выпустил его из рук и несколько минут глядел на него, как бы размышляя,
убить ли его или оставит!?
живым; потом, решившись на что-то, повернулся и быстрыми шагами пошел домой. Дорогой он прямиком прорезывал огромные лужи, наткнулся на лоток с калачами и свернул его, сшиб с ног какую-то нищую старуху и когда вошел к себе в дом, то у него уж не было и шляпы. Кучер остался тоже в беспокойном раздумье…
— Я начал понимать только тогда, когда увидал ее в гробу… — Он всхлипнул, но тотчас же торопливо продолжал: — только тогда, когда я увидал ее мертвое лицо, я понял всё, что я сделал. Я понял, что я, я
убил ее, что от меня сделалось то, что она была
живая, движущаяся, теплая, а теперь стала неподвижная, восковая, холодная, и что поправить этого никогда, нигде, ничем нельзя. Тот, кто не пережил этого, тот не может понять… У! у! у!… — вскрикнул он несколько раз и затих.
Вот хорошо. Подождали мы маленько, смотрим, идут к нам гиляки гурьбой. Оркун впереди, и в руках у них копья. «Вот видите, — ребята говорят, — гиляки биться идут!» Ну, мол, что будет… Готовь, ребята, ножи. Смотрите: живьем никому не сдаваться, и
живого им в руки никого не давать. Кого
убьют, делать нечего — значит, судьба! А в ком дух остался, за того стоять. Либо всем уйти, либо всем
живым не быть. Стой, говорю, ребята, крепче!
Я и сам люблю Павлушу и без содрогания не могу подумать, что, быть может, сейчас, в эту самую минуту, как я пишу его имя, его
убивают или уже давно он мертв и похоронен; вчера ночью, случайно проснувшись, я долго потом не мог уснуть от какой-то нелепой и мучительной раздвоенности в душе: решительно не могу думать о Павлуше как о
живом и в то же время не имею никакого права думать о нем как о мертвом.
— Нет, не
убил, — с вздохом облегчения, как будто весь рассказ лежал на нем тяжелым бременем, произнес Кругликов. — По великой ко мне милости господней выстрелы-то оказались слабые, и притом в мягкие части-с… Упал он, конечно, закричал, забарахтался, завизжал… Раиса к нему кинулась, потом видит, что он
живой, только ранен, и отошла. Хотела ко мне подойти… «Васенька, говорит, бедный… Что ты наделал?..» — потом от меня… кинулась в кресло и заплакала.
Покойный дядя был страстный любитель псовой охоты. Он ездил с борзыми и травил волков, зайцев и лисиц. Кроме того, в его охоте были особенные собаки, которые брали медведей. Этих собак называли «пьявками». Они впивались в зверя так, что их нельзя было от него оторвать. Случалось, что медведь, в которого впивалась зубами пиявка,
убивал ее ударом своей ужасной лапы или разрывал ее пополам, но никогда не бывало, чтобы пьявка отпала от зверя
живая.
У
живого человека единственную в свете радость его
убивают!
Но она не обернулась, и опять в груди стало пусто, темно и страшно, как в вымершем доме, сквозь который прошла угрюмая чума,
убила все
живое и досками заколотила окна.
В пятой сцене четвертого действия, у замка Глостера, Регана разговаривает с Освальдом, дворецким Гонерилы, который везет письмо Гонерилы к Эдмунду, и объявляет ему, что она тоже любит Эдмунда, и так как она вдова, то ей лучше выйти за него замуж, чем Гонериле, и просит Освальда внушить это сестре. Кроме того, она говорит ему, что было очень неразумно ослепить Глостера и оставить его
живым, и потому советует Освальду, если он встретит Глостера,
убить его, обещая ему за это большую награду.
Поп Маркел живо слетал и, возвратясь, сказал: «Ныне владыка всему предпочитает уху из разгневанного налима». И для того сейчас же положили разыскать и приобресть налима, и привезть его
живого, и, повязав его дратвою за жабры, пустить его гулять в пруд, и так воспитывать, пока владыка приедет, и тогда налима вытащить на сушу, и принесть его в корыте, и огорчать его постепенно розгами; а когда он рассердится как нельзя более и печень ему вспухнет, тогда
убить его и изварить уху.