Неточные совпадения
И только мы их и видели! Лошади подхватили, телега загремела в гору, вот еще раз мелькнула она на
темной черте, отделявшей землю от неба, завалилась и
пропала.
Ночь была лунная. Я смотрел на Пассиг, который тек в нескольких саженях от балкона, на
темные силуэты монастырей, на чуть-чуть качающиеся суда, слушал звуки долетавшей какой-то музыки, кажется арфы, только не фортепьян, и женский голос. Глядя на все окружающее, не умеешь представить себе, как хмурится это небо, как бледнеют и
пропадают эти краски, как природа расстается с своим праздничным убором.
Схватила ее и бряк по полу — лапа с железными когтями отскочила, и кошка с визгом
пропала в
темном углу.
— Никто! Я выдумала, я никого не люблю, письмо от попадьи! — равнодушно сказала она, глядя на него, как он в волнении глядел на нее воспаленными глазами, и ее глаза мало-помалу теряли свой
темный бархатный отлив, светлели и, наконец, стали прозрачны. Из них
пропала мысль, все, что в ней происходило, и прочесть в них было нечего.
«Иваны», являясь с награбленным имуществом, с огромными узлами, а иногда с возом разного скарба на отбитой у проезжего лошади, дожидались утра и тащили добычу в лавочки Старой и Новой площади, открывавшиеся с рассветом. Ночью к этим лавочкам подойти было нельзя, так как они охранялись огромными цепными собаками. И целые возы
пропадали бесследно в этих лавочках, пристроенных к стене, где имелись такие тайники, которых в
темных подвалах и отыскать было нельзя.
Иллюзия сразу
пропадала, и
темный силуэт оленя снова принимал фигуру куста или дерева.
Перед домом, за небольшим полем, начинался
темный строевой лес, через него шел просек в Звенигород; по другую сторону тянулась селом и
пропадала во ржи пыльная, тонкая тесемка проселочной дороги, выходившей через майковскую фабрику — на Можайку.
Чувство полного обладания своей судьбой усыпляет нас… а
темные силы, а черные люди влекут, не говоря ни слова, на край
пропасти.
Ходит Никита Федорыч по пристани ровно
темная ночь. Торопит рабочих, а сам все раздумывает: «Что работай, что нет — все едино, денег
пропасть потратил, а все-таки остался внакладе. Вот тебе и тюлень!»
Валерьян был принят в число братьев, но этим и ограничились все его масонские подвиги: обряд посвящения до того показался ему глуп и смешон, что он на другой же день стал рассказывать в разных обществах, как с него снимали не один, а оба сапога, как распарывали брюки, надевали ему на глаза совершенно
темные очки, водили его через камни и ямины, пугая, что это горы и
пропасти, приставляли к груди его циркуль и шпагу, как потом ввели в самую ложу, где будто бы ему (тут уж Ченцов начинал от себя прибавлять), для испытания его покорности, посыпали голову пеплом, плевали даже на голову, заставляли его кланяться в ноги великому мастеру, который при этом, в доказательство своего сверхъестественного могущества, глотал зажженную бумагу.
Я наконец справился с тяжелой овчиной, выпростал руки, поднялся. Ни сзади, ни с боков не было черных зверей. Мело очень редко и прилично, и в редкой пелене мерцал очаровательнейший глаз, который я бы узнал из тысячи, который узнаю и теперь, — мерцал фонарь моей больницы.
Темное громоздилось сзади него. «Куда красивее дворца…» — помыслил я и вдруг в экстазе еще два раза выпустил пули из браунинга назад, туда, где
пропали волки.
Платя дань веку, вы видели в Грозном проявление божьего гнева и сносили его терпеливо; но вы шли прямою дорогой, не бояся ни опалы, ни смерти; и жизнь ваша не прошла даром, ибо ничто на свете не
пропадает, и каждое дело, и каждое слово, и каждая мысль вырастает, как древо; и многое доброе и злое, что как загадочное явление существует поныне в русской жизни, таит свои корни в глубоких и
темных недрах минувшего.
Вот бесшумно отпала форточка в двери — в
темном отверстии показывается
темное усатое лицо. Долго и удивленно таращит на Мусю глаза — и
пропадает бесшумно, как явилось.
Там, в дымном облаке, катилось, подпрыгивая,
тёмное пятно, и — когда горбина дороги скрывала его — сердце точно падало в груди. Вот возок взъехал на последний холм, закачался на нём и
пропал из глаз.
Так и комизм нашего «
темного царства»: дело само по себе просто забавно, но в виду самодуров и жертв, во мраке ими задавленных,
пропадает охота смеяться…
Вот уже
темная церковная площадка, словно сияющая черная
пропасть, неприятно выглянула на меня сквозь стеклянные двери.
…Необъятный собор полон ладаном, туманом и тьмой. Бродят огоньки. Маленькая исповедальня архиепископа, в ней свечи. Проходят две
темные фигуры, послышался хриплый шепот: «Вы видели «Тартюфа»?.. Вы видели «Тартюфа»?..» — и
пропал. Появляются Арманда и Лагранж, ведут под руки Мадлену.
Дождь между тем все лил и лил. Ночи были
темные, непроглядные. Холодный северный ветер уныло завывал в горах. Войска двигались молча, черной массой, подобно тысячеголовому чудовищу. Изредка слышались проклятия по адресу Тугута, да невольно вырывавшийся крик неожиданности при падении в бездонную
пропасть выбившегося из сил или неосторожно поскользнувшегося товарища. Этот крик, да крестное знамение товарищей были ему надгробною молитвою. Чудовище ползло дальше.
И ясно бы также стало еще раз, как внутренне-противоположно может быть внешне-тождественное, какая глубокая
пропасть лежит между похотливым сладострастием
темной плоти и чистою страстью плоти жизненно-просветленной.
Заря только что занималась, слегка зарумянивая край неба;
темные навесы, обступившие со всех сторон Глеба, позволяли ему различить бледный серп месяца, клонившийся к западу, и последние звезды, которые
пропадали одна за другою, как бы задуваемые едва заметным ветерком — предшественником рассвета. Торжественно-тихо начиналось утро; все обещало такой же красный, солнечный день, как был накануне.
Кое-где чернели корни кустов, освобожденные от сугробов; теплые лучи солнца, пронизывая насквозь
темную чащу сучьев, озаряли в их глубине свежие, глянцевитые прутики, как бы покрытые красным лаком; затверделый снег подтачивался водою, хрустел, изламывался и скатывался в
пропасть: одним словом, все ясно уже говорило, что дуло с весны и зима миновала.
Глаза ее все
темнели, блеск
пропал; она сидела с опущенной головой, и щеки казались совсем матовыми.
Сумерки быстро спускались на землю. В море творилось что-то невероятное. Нельзя было рассмотреть, где кончается вода и где начинается небо. Надвигающаяся ночь,
темное небо, сыпавшее дождем с изморозью, туман — все это смешалось в общем хаосе. Страшные волны вздымались и спереди и сзади. Они налетали неожиданно и так же неожиданно исчезали, на месте их появлялась глубокая впадина, и тогда казалось, будто лодка катится в
пропасть.
Уже не
темные джины улюлюкали в глубокой
пропасти…
Утром до свету он отправился к куму, а Настя целый день просидела в
темной овинной яме, холодная и голодная. Разнесся слух, что Степан
пропал и Настя
пропала. Варвара тут же решила, что они сбежали вместе. Целый день об этом толковали на хуторах. У Прокудиных в избе все молчали и нехотя отвечали соседям, приходившим расспрашивать, что? да как? да каким манером она вышла? в какую пору и куда пошла?
Ярко и весело светил месяц на землю, звездочки при нем чуть искрились, то
пропадали, то снова сверкали в
темной синеве горизонта, как резвые рыбки в чистой воде блистают своей серебристой чешуей.
Во всем этом обширном
темном пространстве свет резко проходил только золотистой продольной полоской между половинками драпировки, ниспадавшей под оркестром; он лучом врезывался в тучный воздух,
пропадал и снова появлялся на противоположном конце у выхода, играя на позолоте и малиновом бархате средней ложи.
Внезапно, вместе с чувством тоски и потери дыхания, им овладели тошнота и слабость. Все позеленело в его глазах, потом стало
темнеть и проваливаться в глубокую черную
пропасть. В его мозгу резким, высоким звуком — точно там лопнула тонкая струна — кто-то явственно и раздельно крикнул: бу-ме-ранг! Потом все исчезло: и мысль, и сознание, и боль, и тоска. И это случилось так же просто и быстро, как если бы кто дунул на свечу, горевшую в
темной комнате, и погасил ее…
Ярко и весело светил месяц на землю, звездочки при нем чуть искрились, то
пропадали, то снова сверкали в
темной синеве горизонта, как резвые рыбки в чистой воде блистают своей серебристой чешуею.
Двухэтажный, с небольшими окнами, господский дом был выкрашен серою краскою; от самых почти окон начинал тянуться огромный пруд, берега которого густо были обсажены соснами, разросшимися в огромные деревья, которые вместе с домом, отражаясь в тинистой и непрозрачной воде, делали пруд похожим на
пропасть; далее за ним следовал
темный и заглохший сад, в котором, кажется, никто и никогда не гулял.
Волки, которые теперь от голода совсем обнаглели и забегали в деревню даже днем, вероятно, с любопытством и со злобой следили издали в длинные лютые вечера, как в освещенном окне на краю деревни рисовалась нагнувшаяся над столом человеческая фигура и как другая фигура, тонкая и длинная, быстро шныряла по комнате, то
пропадая в
темных углах, то показываясь в освещенном пространстве.
И неудержимо летит над землёю народ, готовый перешагнуть все преграды и
пропасти, все недоумения и
тёмные страхи свои.
Случалось, что такой добычей оказывался, по его собственному выражению, какой-нибудь «рыцарь из-под
темной звезды» — шулер, известный плагиатор, сводник, альфонс, графоман — ужас всех редакций, зарвавшийся кассир или артельщик, тратящий по ресторанам, скачкам и игорным залам казенные деньги с безумием человека, несущегося в
пропасть; но бывали также предметами его спортивного увлечения знаменитости сезона — пианисты, певцы, литераторы, чрезмерно счастливые игроки, жокеи, атлеты, входящие в моду кокотки.
Жизнь его была загадочна: подростком лет пятнадцати он вдруг исчез куда-то и лет пять
пропадал, не давая о себе никаких вестей отцу, матери и сестре, потом вдруг был прислан из губернии этапным порядком, полубольной, без правого глаза на
темном и сухом лице, с выбитыми зубами и с котомкой на спине, а в котомке две толстые, в кожаных переплетах, книги, одна — «Об изобретателях вещей», а другая — «Краткое всемирное позорище, или Малый феатрон».
— Кэт… как я счастлив… Как я люблю вас. Кэт… Я обожаю вас… Мы остановились. Руки Кэт обвились вокруг моей шеи. Мои губы увлажнил и обжег поцелуй, такой долгий, такой страстный, что кровь бросилась мне в голову, и я зашатался… Луна нежно светила прямо в лицо Кэт, в это бледное, почти белое лицо. Ее глаза увеличились, стали громадными и в то же время такими
темными и такими глубокими под длинными ресницами, как таинственные
пропасти. А ее влажные губы звали все к новым, неутоляющим, мучительным поцелуям.
Я лег на спину и долго глядел на
темное, спокойное, безоблачное небо, — до того долго, что минутами мне казалось, будто я гляжу в глубокую
пропасть, и тогда у меня начинала слабо, но приятно кружиться голова.
Епископ ушел и не послал за Зеноном, а знатные гости продолжали пировать, пока в
темном небе начали бледнеть звезды и посеребренный луною угол
пропал, слившись в один полумрак с остальными частями верхнего карниза.
Поют похабную плясовую песню, и Шатунов умело, но равнодушно пускает густые, охающие ноты, — они как-то особенно ловко ложатся под все слова и звуки крикливо развратной песни, а порою она вся тонет в голосе Шатунова,
пропадая, как бойкий ручей в
темной стоячей воде илистого пруда.
Вот какая-то деревушка, ни одного огонька в ней. Опять лес, поле, опять сбились с дороги и кучер слезал с козел и танцевал. Тройка понесла по
темной аллее, понесла быстро, и горячая пристяжная била по передку саней. Здесь деревья шумели гулко, страшно, и не было видно ни зги, точно неслись куда-то в
пропасть, и вдруг — ударил в глаза яркий свет подъезда и окон, раздался добродушный, заливчатый лай, голоса… Приехали.
Деревня большая, и лежит она в глубоком овраге, так что, когда едешь в лунную ночь по большой дороге и взглянешь вниз, в
темный овраг, а потом вверх на небо, то кажется, что луна висит над бездонной
Пропастью и что тут конец света.
Направо далеко видна степь, над нею тихо горят звезды — и все таинственно, бесконечно далеко, точно смотришь в глубокую
пропасть; а налево над степью навалились одна на другую тяжелые грозовые тучи, черные, как сажа; края их освещены луной, и кажется, что там горы с белым снегом на вершинах,
темные леса, море; вспыхивает молния, доносится тихий гром, и кажется, что в горах идет сражение…
И долго дышал он, и тяжко дышал,
И божий приветствовал свет…
И каждый с весельем: «Он жив! — повторял. —
Чудеснее подвига нет!
Из
темного гроба, из
пропасти влажной
Спас душу живую красавец отважный».
Влез отец Илиодор в
темную пасть отпертых ворот господского дома и
пропал.
В «общую» вошел Августин Михайлыч и хохоча стал рассказывать о чем-то. Володя опять вложил дуло в рот, сжал его зубами и надавил что-то пальцем. Раздался выстрел… Что-то с страшною силою ударило Володю по затылку, и он упал на стол, лицом прямо в рюмки и во флаконы. Затем он увидел, как его покойный отец в цилиндре с широкой черной лентой, носивший в Ментоне траур по какой-то даме, вдруг охватил его обеими руками и оба они полетели в какую-то очень
темную, глубокую
пропасть.