Неточные совпадения
Почтмейстер. Сам не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было уже курьера, с тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого еще никогда не чувствовал. Не могу, не могу! слышу, что не могу!
тянет, так вот и
тянет! В одном ухе так вот и слышу: «Эй, не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по
жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и все помутилось.
Отец его, боевой генерал 1812 года, полуграмотный, грубый, но не злой русский человек, всю жизнь свою
тянул лямку, командовал сперва бригадой, потом дивизией и постоянно
жил в провинции, где в силу своего чина играл довольно значительную роль.
И мужики надеялись, думали: «Шалишь, брат! ужо тебя к ответу
потянут, голубчика; вот ты ужо напляшешься,
жила ты этакой!..» А вместо того вышло — как вам доложить? сам Господь не разберет, что такое вышло!
«В самом деле, — сказал я, — почему думаешь ты, что
жило [
Жилó (устар.) — жилье.] недалече?» — «А потому, что ветер оттоле
потянул, — отвечал дорожный, — и я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко».
А
поживши неделю-другую, месяц на берегу, — его неудержимо
тянет опять на любимую стихию, к известным ему испытаниям.
— Как зачем! Ты читаешь книги, там говорится, как
живут другие женщины: вон хоть бы эта Елена, у мисс Эджеворт. Разве тебя не
тянет, не хочется тебе испытать этой другой жизни!..
Собирались мы по-прежнему всего чаще у Огарева. Больной отец его переехал на житье в свое пензенское именье. Он
жил один в нижнем этаже их дома у Никитских ворот. Квартира его была недалека от университета, и в нее особенно всех
тянуло. В Огареве было то магнитное притяжение, которое образует первую стрелку кристаллизации во всякой массе беспорядочно встречающихся атомов, если только они имеют между собою сродство. Брошенные куда бы то ни было, они становятся незаметно сердцем организма.
— Ах, это вы!.. — удивлялся каждый раз Ляховский и, схватившись за голову, начинал причитать каким-то бабьим голосом: — Опять
жилы из меня
тянуть… Уморить меня хотите, да, уморить… О, вы меня сведете с ума с этим проклятым делом! Непременно сведете… я чувствую, что у меня в голове уже образовалась пустота.
— Вы все еще
жилы тянете из моего пациента? — спросил он Галактиона сильно заплетавшимся языком. — И я тоже… С двух сторон накаливаем. Да?
— Да что ты из меня
жилы тянешь… Уходи, ежели хочешь быть цел! Так и своей Прасковье Ивановне скажи! Одним словом, убирайся ко всем чертям!
Эти разговоры доктора и пугали Устеньку и неудержимо
тянули к себе, создавая роковую двойственность. Доктор был такой умный и так ясно раскрывал перед ней шаг за шагом изнанку той жизни, которой она
жила до сих пор безотчетно. Он не щадил никого — ни себя, ни других. Устеньке было больно все это слышать, и она не могла не слушать.
— Свет велик… А я жизнь люблю!.. Вот я так же и в монастыре,
жила,
жила, пела антифоны и залостойники, пока не отдохнула, не соскучилась вконец, а потом сразу хоп! и в кафешантан… Хорош скачок? Так и отсюда… В театр пойду, в цирк, в кордебалет… а больше, знаешь,
тянет меня, Женечка, все-таки воровское дело… Смелое, опасное, жуткое и какое-то пьяное…
Тянет!.. Ты не гляди на меня, что я такая приличная и скромная и могу казаться воспитанной девицей. Я совсем-совсем другая.
Он ведет счет срубленным деревьям, натесанным брусьям, он же наблюдает, чтобы кто не отстал от других в работе, не вздумал бы
жить чужим топором,
тянуть даровщину…
Хоть родину добром поминать ей было нечего, — кроме бед да горя, Никитишна там ничего не ведала, — а все же
тянуло ее на родную сторону: не осталась в городе
жить, приехала в свою деревню Ключовку.
Но как ни привольно было
жить в том Беловодье, все-то меня в Россию
тянуло.
Потянуло заново в Париж.
Жил я опять на Итальянском бульваре, наискосок старой Оперы, вскоре потом сгоревшей.
Меня начало усиленно
тянуть в Россию. Последние деньги, какие у меня еще оставались, я расчел так, чтобы успеть доехать до Петербурга, заехав на два дня в Гейдельберг, где тогда
жило семейство той девушки, с которой я мечтал еще так недавно обвенчаться.
Сезон в Москве шел бойко. Но к Новому году меня сильно
потянуло опять в Париж. Я снесся с редакторами двух газет в Москве и Петербурге и заручился работой корреспондента. А газетам это было нужно. К апрелю 1867 года открывалась Всемирная выставка, по счету вторая. И в конце русского декабря, в сильный мороз, я уже двигался к Эйдкунену и в начале иностранного января уже поселился на самом бульваре St. Michel, рассчитывая
пожить в Париже возможно дольше.
Но, должен я здесь признаться, когда вы
живете в Мадриде или в Севилье, вы после первого боя, вызвавшего в вас законное брезгливое чувство, испытаете то, что
потянет во второй раз, и надо сильно реагировать против этой тяги, чтобы укрепить в себе протест против кровавой, отвратительной бойни лошадей с их распоротыми животами и зрелищем добиваемого быка, который далеко не всегда воинственно настроен.
— А то вот еще бывает, — начал таинственно Ромашов, — и опять-таки в детстве это было гораздо ярче. Произношу я какое-нибудь слово и стараюсь
тянуть его как можно дольше. Растягиваю бесконечно каждую букву. И вдруг на один момент мне сделается так странно, странно, как будто бы все вокруг меня исчезло. И тогда мне делается удивительно, что это я говорю, что я
живу, что я думаю.
С тех пор он
жил во флигеле дома Анны Якимовны,
тянул сивуху, настоянную на лимонных корках, и беспрестанно дрался то с людьми, то с хорошими знакомыми; мать боялась его, как огня, прятала от него деньги и вещи, клялась перед ним, что у нее нет ни гроша, особенно после того, как он топором разломал крышку у шкатулки ее и вынул оттуда семьдесят два рубля денег и кольцо с бирюзою, которое она берегла пятьдесят четыре года в знак памяти одного искреннего приятеля покойника ее.
— Ну, уж это, бабенька, тогда разве будет, когда он
жилы из меня
потянет!
— Свисток-то? А я тебе вот што скажу: лежу я это утром, а как он загудит — и шабаш. Соскочу и не могу больше спать, хоть зарежь.
Жилы он из меня
тянет. Так бы вот, кажется, горло ему перервал…
Сидит сам сатана, исконный враг человеческий, сидит он на змее трехглавныем огненныем; проворные бесы кругом его грешников мучают, над телесами их беззаконными тешатся, пилят у них руки-ноги пилами острыими, бьют их в уста камнями горячими,
тянут из них
жилы щипцами раскаленными, велят лизать языком сковороды огненные, дерут им спины гребенками железными…
— Хорошо говорите, —
тянет сердце за вашей речью. Думаешь — господи! хоть бы в щелку посмотреть на таких людей и на жизнь. Что
живешь? Овца! Я вот грамотная, читаю книжки, думаю много, иной раз и ночь не спишь, от мыслей. А что толку? Не буду думать — зря исчезну, и буду — тоже зря.
Несчастие другого человека не давало ей покоя, не давало
жить. Вернее, даже не так, а вот как: свою жажду помощи ее
тянуло утолить с тою же неодолимою настойчивостью, с какою пьяницу
тянет к вину. Знает, что денег не пожертвуют...
Вот эта причина и заставила меня
жить во Франции под чужим именем, уехал же я из России во Францию несколько лет тому назад потому, что меня давно
тянуло в эту дорогую моему сердцу страну.
— Да не
тяните вы из меня
жилы! говорите прямо, зачем пришли? — договорила Раиса Павловна, усаживаясь в кресло. — Ну?.. Ах, какой человек!
Год спустя после моей отставки, когда я
жил в Москве, мною была получена повестка, звавшая меня на разбирательство урбенинского дела. Я обрадовался случаю повидать еще раз места, к которым меня
тянула привычка, и поехал. Граф, живший в Петербурге, не поехал и послал вместо себя медицинское свидетельство.
Лето он
жил работаючи,
Зиму не видел детей,
Ночи о нем помышляючи,
Я не смыкала очей.
Едет он, зябнет… а я-то, печальная,
Из волокнистого льну,
Словно дорога его чужедальная,
Долгую нитку
тяну.
И офицеров, и еще более матросов
тянуло домой, туда, на далекий Север, где и холодно и неприветно, уныло и непривольно, где нет ни ослепительно жгучего южного солнца, ни высокого бирюзового неба, ни волшебной тропической растительности, ни диковинных плодов, но где все — и хмурая природа, и люди, и даже чернота покосившихся изб, с их убожеством — кровное, близкое, неразрывно связывающее с раннего детства с родиной, языком, привычками, воспитанием, и где, кроме того,
живут и особенно милые и любимые люди.
Неудержимо
потянула меня степь-матушка. Уехали мы со скорым поездом на другое утро — не простился ни с кем и всю Москву забыл. Да до Москвы ли! За Воронежем степь с каждым часом все изумруднее… Дон засинел… А там первый раз в жизни издалека синь море увидал. Зимовник оказался благоустроенным. Семья Бокова приняла меня прекрасно… Опять я в табунах — только уж не табунщиком, а гостем.
Живу — не нарадуюсь!
— Вы пережили самое трудное: первые шаги, на которых многие здесь гибнут. Теперь вы уже на дороге.
Поживите здесь, узнайте страну и людей… И если все-таки вас
потянет и после этого…
Потянет так, что никто не в состоянии будет удержать… Ну, тогда…
— Тоже не зря. — И вдруг сверкнул глазами в пушистых ресницах. — Ты меня присуждай, к чему надобно, а
жил из меня не
тяни!
— Учи ученого! Экий, господи, народ необразованный!
Живи вот с этакими… очумеешь! Раскрой рот… (Накладывает щипцы.) Хирургия, брат, не шутка… Это не на клиросе читать… (Делает тракцию.) Не дергайся… Зуб, выходит, застарелый, глубоко корни пустил… (
Тянет.) Не шевелись… Так… так… Не шевелись… Ну, ну… (Слышен хрустящий звук.) Так и знал!
Мы даже любить не умеем, а только
тянем один из другого
жилы…
Она не сомкнула глаз до рассвета — думы не позволяли. Не легко убеждаться окончательно, что она не может продолжать так
жить, — под одной крышей с своим Евлампием Григорьевичем… Еще недавно могла, а теперь не может. Свыше ее сил!
Тянула она его,
тянула в гору, и вдруг — тошно!
Брат Сила. Не
тяни из меня
жилы, рассказывай.
В душе Лунёва словно назревал нарыв;
жить становилось всё тошнее. Всего хуже было то, что ему ничего не хотелось делать: никуда его не
тянуло, но казалось порою, что он медленно и всё глубже опускается в тёмную яму.
— Да-а!.. — уныло
тянул горбун. — Нету местов для тебя… Везде говорят — велик… Как же будем
жить, милачок?
— Я думал про это! Прежде всего надо устроить порядок в душе… Надо понять, чего от тебя бог хочет? Теперь я вижу одно: спутались все люди, как нитки,
тянет их в разные стороны, а кому куда надо вытянуться, кто к чему должен крепче себя привязать — неизвестно! Родился человек — неведомо зачем;
живёт — не знаю для чего, смерть придёт — всё порвёт… Стало быть, прежде всего надо узнать, к чему я определён… во-от!..
Жизнь теряет для Левина всякий смысл. Его
тянет к самоубийству. Но рядом с этим наблюдается одно чрезвычайно странное явление. «Когда Левин думал о том, что он такое и для чего он
живет, он не находил ответа и приходил в отчаяние; но когда он переставал спрашивать себя об этом, он как будто знал, и что он такое, и для чего
живет, потому что твердо и определенно действовал и
жил; даже в это последнее время он гораздо тверже и определеннее
жил, чем прежде».
В человеке
живет инстинктивная, непреодолимая ненависть и отвращение к гармонии, его
тянет к разрушению, к хаосу.
— Я вырасту, Павла Артемьевна! А уж
тянет меня туда-то, и сказать не могу, как
тянет. Так бы век в тишине монастырской и
прожила. За вас бы молилась… В посте… на ночных бдениях… — возразила, внезапно сживаясь, Соня. — У бабушки моей есть монашка знакомая… Она еще в детстве все к бабушке приставала, просила все меня в послушание к ней отдать в обитель… Совсем к себе на воспитание брала… А отец не отдал… Сюды определил… Велел учиться.
— Однако — все
живут, шумят, а я только глазами хлопаю… Мать, что ли, меня бесчувственностью наградила? Крестный говорит — она как лед была… И все ее
тянуло куда-то… Пошел бы к людям и сказал: «Братцы, помогите!
Жить не могу!» Оглянешься — некому сказать… Все — сволочи!
— Да ты дьявол, что ли?!. — ревел Гордей Евстратыч на это дружеское приглашение. —
Жилы хочешь
тянуть из живого человека?!. Ободрал как липку, а теперь зубы заговаривать… Нет, шабаш, не на таковского напал. Будет нам дураков-то валять, тоже не левой ногой сморкаемся!..
— Сказал, что отдам… Фу, черт! Чего еще жилы-то
тянешь…
Богатые самонадеянные офицеры бесцеремонно по полугодиям
проживали дома, и в экстренном случае, за отсутствием телеграфов, рассылались эстафеты, а немногие бедняки между тем
тянули безысходную лямку.
— Да и умереть скоро не дам… Терзать буду… По капле кровь точить,
жилы по одной
тянуть.
А
живи я с Николаем, и
тянули бы лобзания, пока бы я не сделалась толстой и старой бабой.