Неточные совпадения
Свет померк скоро, но мука осталась, и Зосимов, наблюдавший и изучавший своего пациента со всем молодым жаром только что начинающего полечивать доктора, с удивлением заметил в нем, с приходом родных, вместо радости как бы
тяжелую скрытую решимость перенесть час-другой пытки, которой нельзя уж избегнуть.
Тихо; только раздаются шаги
тяжелых, домашней работы сапог Ильи Ивановича, еще стенные
часы в футляре глухо постукивают маятником, да порванная время от времени рукой или зубами нитка у Пелагеи Игнатьевны или у Настасьи Ивановны нарушает глубокую тишину.
В этом он отчасти руководствовался своей собственной, созданной им, со времени вступления в службу, логикой: «Не увидят, что в брюхе, — и толковать пустяков не станут; тогда как
тяжелая цепочка на
часах, новый фрак, светлые сапоги — все это порождает лишние разговоры».
Притом, глядя на вас, слушая вас по целым
часам, кто бы добровольно захотел принимать на себя
тяжелую обязанность отрезвляться от очарования?
Левина уже не поражало теперь, как в первое время его жизни в Москве, что для переезда с Воздвиженки на Сивцев Вражек нужно было запрягать в
тяжелую карету пару сильных лошадей, провезти эту карету по снежному месиву четверть версты и стоять там четыре
часа, заплатив за это пять рублей. Теперь уже это казалось ему натурально.
Когда Самгин вышел на Красную площадь, на ней было пустынно, как бывает всегда по праздникам. Небо осело низко над Кремлем и рассыпалось
тяжелыми хлопьями снега. На золотой чалме Ивана Великого снег не держался. У музея торопливо шевырялась стая голубей свинцового цвета. Трудно было представить, что на этой площади, за
час пред текущей минутой, топтались, вторгаясь в Кремль, тысячи рабочих людей, которым, наверное, ничего не известно из истории Кремля, Москвы, России.
В
часы тяжелых настроений Клим Самгин всегда торопился успокоить себя, чувствуя, что такие настроения колеблют и расшатывают его веру в свою оригинальность.
«Атропин, конечно», — сообразил Клим, строго взглянув в раскрашенное лицо, и задумался о проститутках: они почему-то предлагали ему себя именно в
тяжелые, скучные
часы.
Затем наступили очень
тяжелые дни. Мать как будто решила договорить все не сказанное ею за пятьдесят лет жизни и
часами говорила, оскорбленно надувая лиловые щеки. Клим заметил, что она почти всегда садится так, чтоб видеть свое отражение в зеркале, и вообще ведет себя так, как будто потеряла уверенность в реальности своей.
Из окна, точно дым, выплывало умоляющее бормотанье Дуняши, Иноков тоже рассказывал что-то вполголоса, снизу, из города, доносился
тяжелый, но мягкий, странно чавкающий звук, как будто огромные подошвы шлепали по камню мостовой. Самгин вынул
часы, посмотрел на циферблат — время шло медленно.
Трифонов
часа два возил Самгиных по раскаленным улицам в шикарнейшей коляске, запряженной парою очень
тяжелых, ленивых лошадей, обильно потел розовым потом и, часто вытирая голое лицо кастрата надушенным платком, рассказывал о достопримечательностях Астрахани тоже клетчатыми, как его костюм, серенькими и белыми словами; звучали они одинаково живо.
Закрыв глаза, Лютов покачал головою, потом вытянул из кармана брюк стальную цепочку для ключей, на конце ее болтались
тяжелые золотые
часы.
— Подожди, — попросил Самгин, встал и подошел к окну. Было уже около полуночи, и обычно в этот
час на улице, даже и днем тихой, укреплялась невозмутимая, провинциальная тишина. Но в эту ночь двойные рамы окон почти непрерывно пропускали в комнату приглушенные, мягкие звуки движения, шли группы людей, гудел автомобиль, проехала пожарная команда. Самгина заставил подойти к окну шум, необычно
тяжелый, от него тонко заныли стекла в окнах и даже задребезжала посуда в буфете.
Но ничто не спасло ее,
час ее пробил. «Прочь, прочь!» — кричали на юте, втаскивая туда акулу. Раздался тревожный топот людей, потом паденье
тяжелого тела и вслед за тем удары в палубу.
Время идет медленно: его измеряешь не
часами, а ровными,
тяжелыми размахами судна и глухими ударами волн в бока и корму.
Вспомнила она, как она в открытом, залитом вином красном шелковом платье, с красным бантом в спутанных волосах, измученная и ослабевшая и опьяненная, проводив гостей к двум
часам ночи, подсела в промежуток танцев к худой, костлявой, прыщеватой аккомпаньяторше скрипача и стала жаловаться ей на свою
тяжелую жизнь, и как эта аккомпаньяторша тоже говорила, что тяготится своим положением и хочет переменить его, и как к ним подошла Клара, и как они вдруг решили все три бросить эту жизнь.
Она шла, как тень, по анфиладе старого дома, минуя свои бывшие комнаты, по потускневшему от времени паркету, мимо занавешанных зеркал, закутанных тумб с старыми
часами, старой,
тяжелой мебели, и вступила в маленькие, уютные комнаты, выходившие окнами на слободу и на поле. Она неслышно отворила дверь в комнату, где поселился Райский, и остановилась на пороге.
Часов в 8 утра солнечные лучи прорвались сквозь тучи и стали играть в облаках тумана, освещая их своим золотистым светом. Глядя на эту картину, я мысленно перенесся в глубокое прошлое, когда над горячей поверхностью земли носились еще
тяжелые испарения.
Извозчик опять вытягивает шею, приподнимается и с
тяжелой грацией взмахивает кнутом. Несколько раз потом оглядывается он на седока, но тот закрыл глаза и, по-видимому, не расположен слушать. Высадив его на Выборгской, он останавливается у трактира, сгибается на козлах и опять не шевельнется… Мокрый снег опять красит набело его и лошаденку. Проходит
час, другой…
Ехали мы, ехали
часа полтора, наконец проехали Симонов монастырь и остановились у
тяжелых каменных ворот, перед которыми ходили два жандарма с карабинами. Это был Крутицкий монастырь, превращенный в жандармские казармы.
Все это занимает, рассеивает, раздражает, сердит, и на колодника или сосланного чаще находят минуты бешенства, чем утомительные
часы равномерного, обессиливающего отчаяния людей, потерянных на воле в пошлой и
тяжелой среде.
Тяжелый сон снова смыкает глаза;
часа через два просыпаешься гораздо свежее. Что-то они делают там? Кетчер и Огарев остались ночевать. Досадно, что жженка так на голову действует, надобно признаться, она была очень вкусна. Вольно же пить жженку стаканом; я решительно отныне и до века буду пить небольшую чашку.
В четвероместной карете «работы Иохима», что не мешало ей в пятнадцатилетнюю, хотя и покойную, службу состареться до безобразия и быть по-прежнему
тяжелее осадной мортиры, до заставы надобно было ехать
час или больше.
К полудню дождь усилился. Осенний дождь — это не то что летний дождь: легко можно простудиться. Мы сильно прозябли, и потому пришлось рано стать на бивак. Скоро нам удалось найти балаган из корья. Способ постройки его и кое-какие брошенные вещи указывали на то, что он был сделан корейцами. Оправив его немного, мы натаскали дров и принялись сушить одежду.
Часа в четыре дня дождь прекратился.
Тяжелая завеса туч разорвалась, и мы увидели хребет Карту, весь покрытый снегом.
По моим расчетам, у нас должно было хватить продовольствия на две трети пути. Поэтому я условился с А. И. Мерзляковым, что он командирует удэгейца Сале с двумя стрелками к скале Ван-Син-лаза, где они должны будут положить продовольствие на видном месте. На следующий день, 5 октября, в 2
часа дня с
тяжелыми котомками мы выступили в дорогу.
Иногда Привалову делалось настолько
тяжелым присутствие Лоскутова, что он или уходил на завод, или запирался на несколько
часов в своей комнате.
Зося не обманывала Привалова: на нее действительно находили минуты
тяжелого сплина, и она по целым
часам оставалась неподвижной. Эти припадки тоски очень беспокоили доктора, но что он мог поделать против них?
Наказывать по долгу службы и присяги своего ближнего, быть способным каждый
час насиловать в себе отвращение и ужас, отдаленность места служения, ничтожное жалованье, скука, постоянная близость бритых голов, кандалов, палачей, грошовые расчеты, дрязги, а главное, сознание своего полного бессилия в борьбе с окружающим злом, — всё это, взятое вместе, всегда делало службу по управлению каторгой и ссылкой исключительно
тяжелой и непривлекательной.
Галактион приходил к Луковникову с специальною целью поблагодарить старика за хороший совет относительно Мышникова. Все устроилось в какой-нибудь один
час наилучшим образом, и многолетняя затаенная вражда закончилась дружбой. Галактион шел к Мышникову с
тяжелым сердцем и не ожидал от этого похода ничего хорошего, а вышло все наоборот. Сначала Мышников отнесся к нему недоверчиво и с обычною грубоватостью, а потом, когда Галактион откровенно объяснил свое критическое положение, как-то сразу отмяк.
Вечером того дня, когда труп Жени увезли в анатомический театр, в
час, когда ни один даже случайный гость еще не появлялся на Ямской улице, все девушки, по настоянию Эммы Эдуардовны, собрались в зале. Никто из них не осмелился роптать на то, что в этот
тяжелый день их, еще не оправившихся от впечатлений ужасной Женькиной смерти заставят одеться, по обыкновению, в дико-праздничные наряды и идти в ярко освещенную залу, чтобы танцевать петь и заманивать своим обнаженным телом похотливых мужчин.
Да и дома приготовление уроков брало каких-нибудь два
часа.
Тяжелых письменных работ мы не знали.
После девяти
часов я вышел из дому и стал прохаживаться. Была поздняя осень. Вода в прудах
отяжелела и потемнела, точно в ожидании морозов. Ночь была ясная, свежая, прохладный воздух звонок и чуток. Я был весь охвачен своим чувством и своими мыслями. Чувство летело навстречу знакомой маленькой тележке, а мысль искала доказательств бытия божия и бессмертия души.
Отца с матерью я почти не видел, и только дружба с милой моей сестрицей, выраставшая не по дням, а по
часам, утешала меня в этом скучном и как-то
тяжелом для нас Чурасове.
Эта пьеса-церемония была придумана за
час до представления и, по совести, никуда не годилась. Она не имела никакого успеха. К тому же у юнкеров еще не вышло из памяти недавнее
тяжелое столкновение с Артабалевским, где обе стороны были не правы. Юнкерская даже больше.
В одиннадцать
часов следующего утра Лиза показалась пешком на Кирочной и, найдя нумер одного огромного дома, скрылась за
тяжелыми дубовыми дверями парадного подъезда.
С
тяжелой головой, после бессонной и бурно проведенной ночи, около двух
часов дня проснулся в гостинице Николай Леопольдович.
В это десятилетие у них родились сын и дочь, и они начали
тяжелеть не по дням, а по
часам; одеваться не хотелось им больше, и они начали делаться домоседами, и не знаю, как и для чего, а полагаю — больше для всесовершеннейшего покоя решились ехать на житье в деревню.
Хандра Бельтова, впрочем, не имела ни малейшей связи с известным разговором за шестой чашкой чаю; он в этот день встал поздно, с
тяжелой головой; с вечера он долго читал, но читал невнимательно, в полудремоте, — в последние дни в нем более и более развивалось какое-то болезненное не по себе, не приходившее в ясность, но располагавшее к
тяжелым думам, — ему все чего-то недоставало, он не мог ни на чем сосредоточиться; около
часу он докурил сигару, допил кофей, и, долго думая, с чего начать день, со чтения или с прогулки, он решился на последнее, сбросил туфли, но вспомнил, что дал себе слово по утрам читать новейшие произведения по части политической экономии, и потому надел туфли, взял новую сигару и совсем расположился заняться политической экономией, но, по несчастию, возле ящика с сигарами лежал Байрон; он лег на диван и до пяти
часов читал — «Дон-Жуана».
Проворочавшись целый
час с боку на бок, он встал с
тяжелою головой и прежде всего спросил...
На первых порах несчастной женщине показалось, что она проснулась от
тяжелого, страшного сна, но восстановив подробности всей прошедшей за какие-нибудь четверть
часа у склепа сцены, она должна была оставить эту отрадную надежду.
Он хотел вечер лучше просидеть у себя в номере, чтобы пособраться несколько с своими мыслями и чувствами; но только что он поприлег на свою постель, как раздались
тяжелые шаги, и вошел к нему курьер и подал щегольской из веленевой бумаги конверт, в который вложена была, тоже на веленевой бумаге и щегольским почерком написанная, записка: «Всеволод Никандрыч Плавин, свидетельствуя свое почтение Павлу Михайловичу Вихрову, просит пожаловать к нему в одиннадцать
часов утра для объяснения по делам службы».
Было семь
часов вечера, Николай Всеволодович сидел один в своем кабинете — комнате, им еще прежде излюбленной, высокой, устланной коврами, уставленной несколько
тяжелою, старинного фасона мебелью.
Вот смиренно-мягкою, неслышною походочкою прошел за эту заветную дверь славнобубенский ксендз-пробощ Кунцевич, и о его приходе, по-видимому, никто не докладывал. После него майору пришлось еще сидеть, по крайней мере, около
часу. Просительская скука начинала в нем уже переходить в просительскую тоску, как вдруг лакей с какою-то особенною официальностью распахнул двери — и из смежной комнаты послышался шорох
тяжелого шелкового платья.
Было существо, без теплого участия которого нервное состояние молодого Савина дошло бы прямо до болезни; возможность отводить с этим существом душу, по целым
часам говорить о «несравненной Маргарите», слышать слово сочувствия, нежное, дружеское, не оскорбительное сожаление — все это было тем бальзамом, который действует исцеляюще на болезненно напряженные нервы, на ум, переполненный
тяжелыми сомнениями, на свинцом обстоятельств придавленную мысль, на истерзанную мрачными предчувствиями душу.
Звонят и поют куранты — долго, мучительно. Точно на высокую гору ползут к полуночи усталые
часы, и все труднее и
тяжелее подъем. Обрываются, скользят, летят со стоном вниз — и вновь мучительно ползут к своей черной вершине.
Замечание Степана Ильича о том, что в море нельзя точно рассчитывать, оправдалось на другой же день.
Часов в десять утра почти внезапно стих ветер. Весь горизонт справа обложило, и там нависли
тяжелые грозные тучи, изредка прорезываемые молнией. Сделалось вдруг необыкновенно душно в воздухе. Паруса повисли и шлепались. Глупыши, петрели и штормовки стремительно неслись в одном и том же направлении, противоположном тучам. Это внезапное затишье имело в себе что-то жуткое.
— Это
тяжелая и скорбная история, которую я, впрочем, охотно рассказываю всякому, кто предлагает мне серьезное угощение. И если вы желаете назначить мне день и
час в"Старом Пекине"или в гостинице"Москва", то я — готов!
В таких
тяжелых грезах наяву провел он несколько
часов в своем кабинете, когда наконец наступил
час ехать в театр.
Все более и более удаляясь от Петербурга, города, где он пережил столько
тяжелых минут и ужасных треволнений, он даже не думал о возврате на берега Невы. Но те же самые лошади, которые уносили его от места, полного для него роковыми воспоминаниями, с каждым
часом приближали его к другому, еще более страшному для него месту, месту, где находился его отец.
— Впечатление беседы, — говорил между тем Иван Иванович, — для него было очень
тяжелое… Все заметили, что за эти проведенные с глазу на глаз с ее величеством
часы у него появилась седина на висках. Завтра утром он уезжает в действующую армию.