Неточные совпадения
Это было существо доброе, умное, молчаливое, с
теплым сердцем; но, бог знает отчего, от долгого ли житья в деревне, от других ли каких причин, у ней
на дне
души (если только есть дно у
души) таилась рана, или, лучше сказать, сочилась ранка, которую ничем не можно было излечить, да и назвать ее ни она не умела, ни я не мог.
Самгин не видел
на лицах слушателей радости и не видел «огней
души» в глазах жителей, ему казалось, что все настроены так же неопределенно, как сам он, и никто еще не решил — надо ли радоваться? В длинном ораторе он тотчас признал почтово-телеграфного чиновника Якова Злобина, у которого когда-то жил Макаров. Его «ура» поддержали несколько человек, очень слабо и конфузливо, а сосед Самгина, толстенький, в
теплом пальто, заметил...
Нехлюдову вспомнилось всё это и больше всего счастливое чувство сознания своего здоровья, силы и беззаботности. Легкие, напруживая полушубок, дышат морозным воздухом,
на лицо сыплется с задетых дугой веток снег, телу
тепло, лицу свежо, и
на душе ни забот, ни упреков, ни страхов, ни желаний. Как было хорошо! А теперь? Боже мой, как всё это было мучительно и трудно!..
Вере становилось
тепло в груди, легче
на сердце. Она внутренно вставала
на ноги, будто пробуждалась от сна, чувствуя, что в нее льется волнами опять жизнь, что тихо, как друг, стучится мир в
душу, что
душу эту, как темный, запущенный храм, осветили огнями и наполнили опять молитвами и надеждами. Могила обращалась в цветник.
А у него было
тепло и светло
на душе. Его осенила тихая задумчивость, навеянная этими картинами и этой встречей.
Девушка сначала долго присматривалась к детям, точно не верила чему-то, такому
теплому и хорошему, так
тепло и хорошо накипавшему
на ее
душе.
Возвышенные и
душу возвышающие слова царя-псалмопевца подходили к душевному состоянию Дарьи Сергевны и заставили ее забыть
на время заботы и попеченья о будущем житье-бытье. В благочестивом восторге страстно увлеклась она чтением псалтыря. Кончив вторую кафизму, принялась за третью, за четвертую и читала до позднего вечера, а наемная канонница храпела
на всю моленную, прикорнув в
тепле на лавочке за печкой.
Такова власть гения! Единственная власть, которая берет в свои прекрасные руки не подлый разум, а
теплую душу человека! Самолюбивая Женька прятала свое лицо в платье Ровинской, Манька Беленькая скромно сидела
на стуле, закрыв лицо платком, Тамара, опершись локтем о колено и склонив голову
на ладонь, сосредоточенно глядела вниз, а швейцар Симеон, подглядывавший
на всякий случай у дверей, таращил глаза от изумления.
Лариса. Лжете. Я любви искала и не нашла.
На меня смотрели и смотрят, как
на забаву. Никогда никто не постарался заглянуть ко мне в
душу, ни от кого я не видела сочувствия, не слыхала
теплого, сердечного слова. А ведь так жить холодно. Я не виновата, я искала любви и не нашла… ее нет
на свете… нечего и искать. Я не нашла любви, так буду искать золота. Подите, я вашей быть не могу.
Вид тихой обители внес в его измученную
душу какое-то успокоение. Иван Павлович набожно, истово перекрестился. Лицо его просияло. Еще несколько минут простоял он в тихой,
теплой молитве перед иконою и уже твердой походкой отправился назад. Сев в сани первого попавшегося ему извозчика, он велел ему ехать
на Мясницкую.
Долго стоял
на коленях в тихой молитве, и слезы градом сыпались из его глаз, но это были не горькие слезы отчаяния, а
теплые, облегчающие
душу, вносящие в нее мир.
После бессонной ночи он находился в состоянии ошеломления, точно его опоили чем-то сладким и усыпляющим;
на душе было туманно, но радостно,
тепло, и в то же время в голове какой-то холодный, тяжелый кусочек рассуждал...
Ромашова тянуло поговорить по
душе, излить кому-нибудь свою тоску и отвращение к жизни. Выпивая рюмку за рюмкой, он глядел
на Веткина умоляющими глазами и говорил убедительным,
теплым, дрожащим голосом...
На портрете была изображена красивая полная шатенка, с необычайно добрым выражением карих глаз, и с чуть заметными складочками у красивых губ, указывающих
на сильную волю — это была покойная мать Николая Павловича Зарудина, умершая, когда он еще был в корпусе, но память о которой была жива в его
душе, и он с особою ясностью именно теперь припомнил ее мягкий грудной голос, похожий
на голос Талечки, и ее нежную,
теплую, ласкающую руку.
Один момент — и детская
душа улетела бы из маленького тельца, как легкий вздох, но в эту самую минуту за избушкой раздался отчаянный, нечеловеческий крик. Макар бросился из избушки, как был без шапки. Саженях в двадцати от избушки, в мелкой березовой поросли копошились в снегу три человеческих фигуры. Подбежав к ним, Макар увидел, как солдат Артем одною рукой старался оттащить голосившую Аграфену с лежавшего ничком в снегу Кирилла, а другою рукой ощупывал убитого, отыскивая что-то еще
на теплом трупе.
Аграфене случалось пить чай всего раза три, и она не понимала в нем никакого вкуса. Но теперь приходилось глотать горячую воду, чтобы не обидеть Таисью. Попав с мороза в
теплую комнату, Аграфена вся разгорелась, как маков цвет, и Таисья невольно залюбовалась
на нее; то ли не девка, то ли не писаная красавица: брови дугой, глаза с поволокой, шея как выточенная, грудь лебяжья, таких, кажется, и не бывало в скитах. У Таисьи даже захолонуло
на душе, как она вспомнила про инока Кирилла да про старицу Енафу.
Общего языка у нас уже не было. Все его возражения били в моих глазах мимо основного вопроса. Расстались мы холодно. И во все последующие дни
теплые отношения не налаживались. Папа смотрел грустно и отчужденно. У меня щемило
на душе, было его жалко. Но как теперь наладить отношения, я не знал. Отказаться от своего я не мог.
Станция Лазарево. Блестящая пролетка с парой
на отлете, кучер в синей рубашке и бархатной безрукавке, в круглой шапочке с павлиньими перьями. Мягкое покачивание, блеск солнечного утра, запах конского пота и дегтя, в
теплом ветре — аромат желтой сурепицы с темных зеленей овсов. Волнение и ожидание в
душе, Зала с блестящим паркетом. Накрытый чайный стол. Володя исчез. Мы с Мишей робко стояли у окна.
В 1885 году, в серии рассказов «Кой про что», Успенский напечатал рассказ «Выпрямила», будто бы из записок деревенского учителя Тяпушкина.
Душа была истерзана целым рядом тяжелых явлений тогдашней российской действительности. И вдруг, как ярко светящиеся силуэты
на темном фоне, перед глазами начинают проходить неожиданно всплывшие воспоминания, наполняя
душу сильным, радостным
теплом.
Только там, при легком шуме бегущей реки, посреди цветущих и зеленеющих деревьев и кустов,
теплом и благовонием дышащей ночи, имеют полный смысл и обаятельную силу соловьиные песни… но они болезненно действуют
на душу, когда слышишь их
на улице, в пыли и шуме экипажей, или в душной комнате, в говоре людских речей.
К чему еще раз обманывать эту детски-наивную, простую
душу, которая и без того ничего не хочет, ничего не требует, кроме доброго слова да
теплой ласки!» — думалось Бейгушу, и он молчал, решившись внутренно открыть ей
на прощанье всю горькую правду.
Было существо, без
теплого участия которого нервное состояние молодого Савина дошло бы прямо до болезни; возможность отводить с этим существом
душу, по целым часам говорить о «несравненной Маргарите», слышать слово сочувствия, нежное, дружеское, не оскорбительное сожаление — все это было тем бальзамом, который действует исцеляюще
на болезненно напряженные нервы,
на ум, переполненный тяжелыми сомнениями,
на свинцом обстоятельств придавленную мысль,
на истерзанную мрачными предчувствиями
душу.
Отъезжавшему казалось
тепло, жарко от шубы. Он сел
на дно саней, распахнулся, и ямская взъерошенная тройка потащилась из темной улицы в улицу мимо каких-то невиданных им домов. Оленину казалось, что только отъезжающие ездят по этим улицам. Кругом было темно, безмолвно, уныло, а в
душе было так полно воспоминаний, любви, сожалений и приятных давивших слез…
Снегурочка, обманщица, живи,
Люби меня! Не призраком лежала
Снегурочка в объятиях горячих:
Тепла была; и чуял я у сердца,
Как сердце в ней дрожало человечье.
Любовь и страх в ее
душе боролись.
От света дня бежать она молила.
Не слушал я мольбы — и предо мною
Как вешний снег растаяла она.
Снегурочка, обманщица не ты:
Обманут я богами; это шутка
Жестокая судьбы. Но если боги
Обманщики — не стоит жить
на свете!
С ее красой любви не знать, Бермята?
Не верю я. Таких чудес
на свете
Не слыхано. Природой неизменно
Положена пора любви для всех.
Не верю я. Но если правда, как же
Не гневаться подателю
тепла?
Удвоим же старания исправить
Невольный грех. Ужли из берендеев
На мой призыв никто не отзовется?
Кому из вас Снегурочка милее?
Кто может в ней младенческую
душуЖеланием любви зажечь, скажите!
Первые трое суток мы ехали
на телеге, что было довольно беспокойно; теперь сели
на сани, и я очень счастлив. Не знаю, как будет далее, а говорят — худа дорога, сделалось очень
тепло. Заметь, в какое время нас отправили, но слава богу, что разделались с Шлиссельбургом, где истинная тюрьма. Впрочем, благодаря вашим попечениям и Плуталову я имел бездну пред другими выгод; собственным опытом убедился, что в человеческой
душе на всякие случаи есть силы, которые только надо уметь сыскать.
И представлялась тихая жизнь, без нужды в людях, без скрытой злобы
на них и без боязни перед ними, только — вдвоём,
душа с
душою. Было сладко думать об этом, в груди
теплело, точно утро разгоралось там.
Тёплое небо было пусто, и
на улице — ни
души; жители, покушав пирогов, дремали в этот час.
На барке давно стояла мертвая тишина; теперь все головы обнажились и посыпались усердные кресты. Народ молился от всей
души той
теплой, хорошей молитвой, которая равняет всех в одно целое — и хороших и дурных, и злых и добрых. Шум усиливался: это ревел Молоков.
Несчастливцев. Мой покой в могиле. Здесь рай; я его не стою. Благодарю, благодарю!
Душа моя полна благодарностью, полна любовью к вам, грудь моя полна
теплых слез! (Утирает слезы.) Довольно милостей, довольно ласк! Я сделаюсь идолопоклонником, я буду молиться
на тебя! (Закрывает лицо рукою и уходит.)
Да и, наконец, если обвинение окажется несправедливым, что за беда; ей скажут: «Поди, голубушка, домой; видишь, какое счастие, что ты невинна!» А до какой степени все это вместе должно разбить, уничтожить оскорблением нежное существо — этого рассказать не могу; для этого надобно было видеть игру Анеты, видеть, как она, испуганная, трепещущая и оскорбленная, стояла при допросе; ее голос и вид были громкий протест — протест, раздирающий
душу, обличающий много нелепого
на свете и в то же время умягченный какой-то
теплой, кроткой женственностию, разливающей свой характер нежной грации
на все ее движения,
на все слова.
Скучно ему стало
на пароходе, и все чаще и чаще из разноцветного тумана новых впечатлений выплывал пред Фомой затемненный ими образ ласковой тетки Анфисы с ее сказками, улыбками и мягким смехом, от которого
на душу мальчика веяло радостным
теплом.
Он ласково и сочувственно улыбался, голос у него был такой мягкий… В комнате повеяло
теплом, согревающим
душу. В сердце девушки все ярче разгоралась робкая надежда
на счастье.
Ольга. Сегодня
тепло, можно окна держать настежь, а березы еще не распускались. Отец получил бригаду и выехал с нами из Москвы одиннадцать лет назад, и, я отлично помню, в начале мая, вот в эту пору, в Москве уже все в цвету,
тепло, все залито солнцем. Одиннадцать лет прошло, а я помню там все, как будто выехали вчера. Боже мой! Сегодня утром проснулась, увидела массу света, увидела весну, и радость заволновалась в моей
душе, захотелось
на родину страстно.
Она не стыдилась, гордая своей любовью. Она радостно улыбалась и рассказывала без конца.
На пушистых золотых волосах осели мелкие капельки дождя, от круглого лица веяло счастьем. И казалось, сквозь холодный осенний туман светится
теплая, счастливая весна. Александра Михайловна расспрашивала, давала советы, и
на душе ее тоже становилось
тепло и чисто.
Они выпили уже по четыре стакана. У Андрея Ивановича слегка затуманилось в голове и
на душе стало
тепло. Он с довольной улыбкой оглядывал посетителей, и все казались ему приятными и симпатичными.
Чтобы идти в Дубечню, я встал рано утром, с восходом солнца.
На нашей Большой Дворянской не было ни
души, все еще спали, и шаги мои раздавались одиноко и глухо. Тополи, покрытые росой, наполняли воздух нежным ароматом. Мне было грустно и не хотелось уходить из города. Я любил свой родной город. Он казался мне таким красивым и
теплым! Я любил эту зелень, тихие солнечные утра, звон наших колоколов; но люди, с которыми я жил в этом городе, были мне скучны, чужды и порой даже гадки. Я не любил и не понимал их.
Да, уже прошло лето. Стоят ясные,
теплые дни, но по утрам свежо, пастухи выходят уже в тулупах, а в нашем саду
на астрах роса не высыхает в течение всего дня. Все слышатся жалобные звуки, и не разберешь, ставня ли это ноет
на своих ржавых петлях, или летят журавли — и становится хорошо
на душе и так хочется жить!
Светлело все больше. Справа из-за сопок выплыло солнце, в воздухе потянуло
теплом. Тело отдохнуло,
на душе стало свежо и бодро. Впереди, в сверкающей голубой дымке, виднелся далекий город, изящно рисовались купола кумирен и изогнутые края крыш.
Никогда еще в жизни не было Теркину так глубоко спокойно и радостно
на душе, как в это утро. Пеночка своими переливами разбудила в нем не страстную, а
теплую мечту о его Сане. Так напевала бы здесь и Саня своим высоким вздрагивающим голоском. Стыдливо почувствовал он себя с Хрящевым. Этот милый ему чудак стоит доверия. Наверное, нянька Федосеевна — они подружились — шепнула ему вчера, под вечер, что барышня обручена. Хрящев ни одним звуком не обмолвился насчет этого.
— Сядь, сядь! Не бурли! Что это в самом деле, Васенька! Такой дивный вечер,
тепло, звездочки вон загораются.
На душе точно ангелы поют, а ты со своими глупостями… Зачем мне твой вексель? Рассуди ты по-купечески… А еще деловым человеком считаешь себя! Выдал ты мне документ. И прогорел. Какой же нам от этого профит будет? А?..
Бугров (кашляет).
На мое имя, только-с… Абрам Абрамыч приказал передать, что жить можете тут сколько вашей
душе угодно, хоть до Рождества… Переделочки тут кое-какие будут, ну да они вам не помешают-с… А ежели что такое, и во флигель можете перебраться… Комнат много, да и тепло-с… Он приказал еще спросить-с, не желаете ли вы продать мне, то есть
на мое имя, шахты? Шахты ваши-с, Анна Петровна… Вот не желаете ли в настоящее время продать их? Цену хорошую дадим…
«Куда торопишься? чему обрадовался, лихой товарищ? — сказал Вадим… но тебя ждет покой и
теплое стойло: ты не любишь, ты не понимаешь ненависти: ты не получил от благих небес этой чудной способности: находить блаженство в самых диких страданиях… о если б я мог вырвать из
души своей эту страсть, вырвать с корнем, вот так! — и он наклонясь вырвал из земли высокий стебель полыни; — но нет! — продолжал он… одной капли яда довольно, чтоб отравить чашу, полную чистейшей влаги, и надо ее выплеснуть всю, чтобы вылить яд…» Он продолжал свой путь, но не шагом: неведомая сила влечет его: неутомимый конь летит, рассекает упорный воздух; волосы Вадима развеваются, два раза шапка чуть-чуть не слетела с головы; он придерживает ее рукою… и только изредка поталкивает ногами скакуна своего; вот уж и село… церковь… кругом огни… мужики толпятся
на улице в праздничных кафтанах… кричат, поют песни… то вдруг замолкнут, то вдруг сильней и громче пробежит говор по пьяной толпе…
Художник, по множеству разнородных занятий своих, мог только редко с ними видеться; хозяин дома и почти все русские продолжали его чуждаться, скажу более — гнушаться им: Андрей был
на Руси одно любящее существо, которое его понимало, которое сообщалось с ним умом, рано развившимся, и доброю,
теплою душою.
Тогда тихо опускались до половины его длинные ресницы, бросая синие тени
на светлое лицо, и в глазах царя загорались, точно искры в черных брильянтах,
теплые огни ласкового, нежного смеха; и те, кто видели эту улыбку, готовы были за нее отдать тело и
душу — так она была неописуемо прекрасна.
И — оглянулся, услыхав, что слова звучали фальшиво. Спокойное течение реки смывало гнев; тишина, серенькая и
тёплая, подсказывала мысли, полные тупого изумления. Самым изумительным было то, что вот сын, которого он любил, о ком двадцать лет непрерывно и тревожно думал, вдруг, в несколько минут, выскользнул из
души, оставив в ней злую боль. Артамонов был уверен, что ежедневно, неутомимо все двадцать лет он думал только о сыне, жил надеждами
на него, любовью к нему, ждал чего-то необыкновенного от Ильи.
Но и от этой доброй улыбки Берты Ивановны и от этих ее рассказов не согревается
душа и не
теплеет на сердце.
В его
душе, постоянно полной опасениями и обидами, не находилось места надежде
на милость неба, но теперь, явившись неожиданно, она вдруг насытила его грудь
теплом и погасила в ней тяжёлое, тупое отчаяние.
— Да, у кого святое
тепло на сердце, тому и ничего недостает; но у кого
душа больна…
Мглистая пустота,
тепло обняв меня, присасывается тысячами невидимых пиявок к
душе моей, и постепенно я чувствую сонную слабость, смутная тревога волнует меня. Мал и ничтожен я
на земле…