Неточные совпадения
Но когда подвели его к последним смертным мукам, — казалось, как будто стала подаваться его сила. И повел он очами вокруг себя: боже, всё неведомые, всё чужие лица! Хоть бы кто-нибудь из близких присутствовал при его смерти! Он не хотел бы слышать рыданий и сокрушения слабой матери или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые
груди; хотел бы он теперь увидеть
твердого мужа, который бы разумным словом освежил его и утешил при кончине. И упал он силою и воскликнул в душевной немощи...
Белый передник туго обтягивал ее
грудь. Клим подумал, что
груди у нее, должно быть, такие же
твердые и жесткие, как икры ног.
Каждый день, каждая лекция несли с собою новые для меня «открытия»: я был поражен, узнав, что мясо, то самое мясо, которое я ем в виде бифштекса и котлет, и есть те таинственные «мускулы», которые мне представлялись в виде каких-то клубков сероватых нитей; я раньше думал, что из желудка
твердая пища идет в кишки, а жидкая — в почки; мне казалось, что
грудь при дыхании расширяется оттого, что в нее какою-то непонятною силою вводится воздух; я знал о законах сохранения материи и энергии, но в душе совершенно не верил в них.
Она ласковой, но сильной рукой неожиданно дернула Александрова за край его белой каламянковой рубахи. Юнкер, внезапно потеряв равновесие, невольно упал на девушку, схватив ее одной рукой за
грудь, а другой за
твердую гладкую ляжку. Она громко засмеялась, оскалив большие прекрасные зубы.
А разве может когда-нибудь изгладиться из памяти Александрова, как иногда, во время бешено крутящегося вальса, Юлия, томно закрывши глаза, вся приникала вплотную к нему, и он чувствовал через влажную рубашку живое, упругое прикосновение ее крепкой девической
груди и легкое щекотание ее маленького
твердого соска…
Характер у нее был несокрушимо
твердый; никакие мучения не могли вызвать из
груди ее ни стона, ни жалобы.
Звезды исчезали в каком-то светлом дыме; неполный месяц блестел
твердым блеском; свет его разливался голубым потоком по небу и падал пятном дымчатого золота на проходившие близко тонкие тучки; свежесть воздуха вызывала легкую влажность на глаза, ласково охватывала все члены, лилась вольною струею в
грудь.
В этом крике было что-то суровое, внушительное. Печальная песня оборвалась, говор стал тише, и только
твердые удары ног о камни наполняли улицу глухим, ровным звуком. Он поднимался над головами людей, уплывая в прозрачное небо, и сотрясал воздух подобно отзвуку первого грома еще далекой грозы. Холодный ветер, все усиливаясь, враждебно нес встречу людям пыль и сор городских улиц, раздувал платье и волосы, слепил глаза, бил в
грудь, путался в ногах…
Они сидели, наклонясь друг к другу головами, оба плотные,
твердые, и, сдерживая голоса, разговаривали, а мать, сложив руки на
груди, стояла у стола, разглядывая их. Все эти тайные стуки, условные вопросы и ответы заставляли ее внутренне улыбаться, она думала: «Дети еще…»
Селезень красив необыкновенно; голова и половина шеи у него точно из зеленого бархата с золотым отливом; потом идет кругом шеи белая узенькая лента; начиная от нее
грудь или зоб темно-багряный; брюхо серо-беловатое с какими-то узорными и очень красивыми оттенками; в хвосте нижние перышки белые, короткие и
твердые; косички зеленоватые и завиваются колечками; лапки бледно-красноватые, нос желто-зеленого цвета.
А он стоял неподвижно, он окружал своими крепкими объятиями эту молодую, отдавшуюся ему жизнь, он ощущал на
груди это новое, бесконечно дорогое бремя; чувство умиления, чувство благодарности неизъяснимой разбило в прах его
твердую душу, и никогда еще не изведанные слезы навернулись на его глаза…
«С коротким криком он пал на землю и бился
грудью в бессильном гневе о
твердый камень…
Одаренный необычайной силой, он работал за четверых — дело спорилось в его руках, и весело было смотреть на него, когда он либо пахал и, налегая огромными ладонями на соху, казалось, один, без помощи лошаденки, взрезывал упругую
грудь земли, либо о Петров день так сокрушительно действовал косой, что хоть бы молодой березовый лесок смахивать с корней долой, либо проворно и безостановочно молотил трехаршинным цепом, и, как рычаг, опускались и поднимались продолговатые и
твердые мышцы его плечей.
Твердой поступью взошла она на роковой помост. Простая одежда придавала еще больший блеск ее прелестям. Один из палачей сорвал с нее небольшую епанчу, покрывавшую
грудь. Стыд и отчаяние овладели молодой женщиной. Смертельная бледность покрыла ее прелестное лицо. Слезы хлынули градом из прекрасных глаз. Ее обнажили до пояса, ввиду любопытного, но молчаливого народа.
Юрий едва мог скрывать свое негодование: кровь кипела в его жилах, он менялся беспрестанно в лице; правая рука его невольно искала рукоятку сабли, а левая, крепко прижатая к
груди, казалось, хотела удержать сердце, готовое вырваться наружу. Когда очередь дошла до него, глаза благородного юноши заблистали необыкновенным огнем; он окинул беглым взором всех пирующих и сказал
твердым голосом...
Все это вскипало в
груди до напряженного желания, — от силы которого он задыхался, на глазах его являлись слезы, и ему хотелось кричать, выть зверем, испугать всех людей — остановить их бессмысленную возню, влить в шум и суету жизни что-то свое, сказать какие-то громкие,
твердые слова, направить их всех в одну сторону, а не друг против друга.
И тот же нож, еще теплый от крови его — ее крови, — она
твердой рукою вонзила в свою
грудь и тоже верно попала в сердце, — если оно болит, в него легко попасть.
Потеряв цыган из виду, она перекрестилась; но заметно было, что какие-то мрачные думы тревожили ее во всю дорогу, и шаги ее, прежде
твердые, стали запинаться. Чаще взглядывала она на свое дитя, еще нежнее прижимала его к
груди.
Луговский действительно был сложен замечательно: широкие могучие плечи, высокая, сильно развитая
грудь и руки с рельефными мускулами,
твердыми, как веревки, показывали большую силу.
Прелесть весеннего утра, невозмутимая тишина окрестности, пение птиц — все это, конечно, мало действовало на Глеба; со всем тем, благодаря, вероятно, ветерку, который пахнул ему в лицо и освежил разгоряченную его голову,
грудь старика стала дышать свободнее; шаг его сделался
тверже, когда он начал спускаться по площадке.
— Так! я должна это сделать, — сказала она наконец решительным и
твердым голосом, — рано или поздно — все равно! — С безумной живостью несчастливца, который спешит одним разом прекратить все свои страдания, она не сняла, а сорвала с шеи черную ленту, к которой привешен был небольшой золотой медальон. Хотела раскрыть его, но руки ее дрожали. Вдруг с судорожным движением она прижала его к
груди своей, и слезы ручьем потекли из ее глаз.
Теперь, шагая по улице с ящиком на
груди, он по-прежнему осторожно уступал дорогу встречным пешеходам, сходя с тротуара на мостовую или прижимаясь к стенам домов, но стал смотреть в лица людей более внимательно, с чувством, которое было подобно почтению к ним. Человеческие лица вдруг изменились, стали значительнее, разнообразнее, все начали охотнее и проще заговаривать друг с другом, ходили быстрее,
твёрже.
Этому скоро исполнится девятнадцать лет, он высок, — это видно, даже когда он сидит, — правда, немного худ и юношески узковата
грудь, но смуглое лицо крепко и свежо; и в четко и красиво изогнутых губах,
твердом подбородке чувствуется сила и даже властность: эка, даже властность!
Сафроныч пересеменивал, почтительно стоя в своем длиннополом коричневом сюртуке, пострадавшем спереди от путешествия по заборам, и рассказывал свое дело, простодушно покачивая головою и вяло помахивая руками, а Гуго стоял, сложивши на
груди руки по-наполеоновски, — и или хранил спокойное молчание, или давал только односложные,
твердые и решительные ответы.
Нет, я мог бы еще многое придумать и раскрасить; мог бы наполнить десять, двадцать страниц описанием Леонова детства; например, как мать была единственным его лексиконом; то есть как она учила его говорить и как он, забывая слова других, замечал и помнил каждое ее слово; как он, зная уже имена всех птичек, которые порхали в их саду и в роще, и всех цветов, которые росли на лугах и в поле, не знал еще, каким именем называют в свете дурных людей и дела их; как развивались первые способности души его; как быстро она вбирала в себя действия внешних предметов, подобно весеннему лужку, жадно впивающему первый весенний дождь; как мысли и чувства рождались в ней, подобно свежей апрельской зелени; сколько раз в день, в минуту нежная родительница целовала его, плакала и благодарила небо; сколько раз и он маленькими своими ручонками обнимал ее, прижимаясь к ее
груди; как голос его
тверже и
тверже произносил: «Люблю тебя, маменька!» и как сердце его время от времени чувствовало это живее!
У него было представительное лицо, с
твердыми, выпуклыми щеками и огромной черной бородою, и такие же черные волосы шли по всему его телу, особенно по ногам и
груди, и он верил, что эти волосы приносят ему особенное счастье.
Он свесил голову низко на
грудь и набок, точно удавленник. Перебирает в руке повод, его холодные и
твёрдые пальцы касаются моей руки — вздрагиваю я от этого, и нестерпимо тошно мне.
Я кручину мою многолетнюю
На родимую
грудь изолью,
Я тебе мою песню последнюю,
Мою горькую песню спою.
О прости! то не песнь утешения,
Я заставлю страдать тебя вновь,
Но я гибну — и ради спасения
Я твою призываю любовь!
Я пою тебе песнь покаяния,
Чтобы кроткие очи твои
Смыли жаркой слезою страдания
Все позорные пятна мои!
Чтоб ту силу свободную, гордую,
Что в мою заложила ты
грудь,
Укрепила ты волею
твердоюИ на правый поставила путь…
Согнутой шее становилось больно от неудобного положения, и Андрей Николаевич попытался высвободить свою голову, но
твердая рука только сильнее прижала ее к горячей
груди.
Твердая рука Наташи крепко прижимала голову Андрея Николаевича к упругой
груди, и ему было тепло и ничего не страшно, только до боли жаль себя.