Неточные совпадения
Но куклы даже в эти
годыТатьяна в руки не брала;
Про вести города, про моды
Беседы
с нею не вела.
И были
детские проказы
Ей чужды: страшные рассказы
Зимою в темноте ночей
Пленяли больше сердце ей.
Когда же няня собирала
Для Ольги на широкий луг
Всех маленьких ее подруг,
Она в горелки не играла,
Ей скучен был и звонкий смех,
И шум их ветреных утех.
— Врешь ты, деловитости нет, — вцепился Разумихин. — Деловитость приобретается трудно, а
с неба даром не слетает. А мы чуть не двести
лет как от всякого дела отучены… Идеи-то, пожалуй, и бродят, — обратился он к Петру Петровичу, — и желание добра есть, хоть и
детское; и честность даже найдется, несмотря на то, что тут видимо-невидимо привалило мошенников, а деловитости все-таки нет! Деловитость в сапогах ходит.
Там, на большом круглом столе, дымилась уха. Обломов сел на свое место, один на диване, около него, справа на стуле, Агафья Матвеевна, налево, на маленьком
детском стуле
с задвижкой, усаживался какой-то ребенок
лет трех. Подле него садилась Маша, уже девочка
лет тринадцати, потом Ваня и, наконец, в этот день и Алексеев сидел напротив Обломова.
Кити писала
с вод, что ничто ей так не улыбается, как провести
лето с Долли в Ергушове, полном
детских воспоминаний для них обеих.
С той минуты, как при виде любимого умирающего брата Левин в первый раз взглянул на вопросы жизни и смерти сквозь те новые, как он называл их, убеждения, которые незаметно для него, в период от двадцати до тридцати четырех
лет, заменили его
детские и юношеские верования, — он ужаснулся не столько смерти, сколько жизни без малейшего знания о том, откуда, для чего, зачем и что она такое.
Представилась ему опять покойница жена, но не такою, какою он ее знал в течение многих
лет, не домовитою, доброю хозяйкою, а молодою девушкой
с тонким станом, невинно-пытливым взглядом и туго закрученною косой над
детскою шейкой.
Когда отец
с матерью вернулись, они не знали, как благодарить Анну Трофимовну, дали ей вольную, но она не взяла и до старости жила и умерла у нас. А меня шутя звали
с тех пор: Пугачева невеста. А гривенник тот, что мне дал Пугачев, я до сих пор храню; и как взгляну на него, вспоминаю свои
детские годы и добрую Анну Трофимовну.
Две комнаты своей квартиры доктор сдавал: одну — сотруднику «Нашего края» Корневу, сухощавому человеку
с рыжеватой бородкой,
детскими глазами и походкой болотной птицы, другую — Флерову, человеку
лет сорока, в пенсне на остром носу,
с лицом, наскоро слепленным из мелких черточек и тоже сомнительно украшенным редкой, темной бородкой.
Ассоль было уже пять
лет, и отец начинал все мягче и мягче улыбаться, посматривая на ее нервное, доброе личико, когда, сидя у него на коленях, она трудилась над тайной застегнутого жилета или забавно напевала матросские песни — дикие ревостишия [Ревостишия — словообразование А.
С. Грина.]. В передаче
детским голосом и не везде
с буквой «р» эти песенки производили впечатление танцующего медведя, украшенного голубой ленточкой. В это время произошло событие, тень которого, павшая на отца, укрыла и дочь.
В дверях гостиной встретили нас три новые явления: хозяйка в белом чепце,
с узенькой оборкой, в коричневом платье; дочь, хорошенькая девочка
лет тринадцати, глядела на нас так молодо, свежо,
с детским застенчивым любопытством, в таком же костюме, как мать, и еще какая-то женщина, гостья или родственница.
Низший класс тоже
с завистью и удивлением поглядывает на наши суда, на людей, просит у нас вина, пьет жадно водку, хватает брошенный кусок хлеба,
с детским любопытством вглядывается в безделки, ловит на
лету в своих лодках какую-нибудь тряпку, прячет.
Да и все этого юношу любили, где бы он ни появился, и это
с самых
детских даже
лет его.
— Я тебя поймал! — вскричал Иван
с какою-то почти
детскою радостью, как бы уже окончательно что-то припомнив, — этот анекдот о квадриллионе
лет — это я сам сочинил!
Так как Ефим Петрович плохо распорядился и получение завещанных самодуркой генеральшей собственных
детских денег, возросших
с тысячи уже на две процентами, замедлилось по разным совершенно неизбежимым у нас формальностям и проволочкам, то молодому человеку в первые его два
года в университете пришлось очень солоно, так как он принужден был все это время кормить и содержать себя сам и в то же время учиться.
В Петербурге, в кадетском корпусе, пробыл я долго, почти восемь
лет, и
с новым воспитанием многое заглушил из впечатлений
детских, хотя и не забыл ничего.
Я
с ранних
лет должен был бороться
с воззрением всего, окружавшего меня, я делал оппозицию в
детской, потому что старшие наши, наши деды были не Фоллены, а помещики и сенаторы. Выходя из нее, я
с той же запальчивостью бросился в другой бой и, только что кончил университетский курс, был уже в тюрьме, потом в ссылке. Наука на этом переломилась, тут представилось иное изучение — изучение мира несчастного,
с одной стороны, грязного —
с другой.
Я ее знал
с самых
детских лет, но видались мы редко; она приезжала раз в
год на святки или об масленицу погостить в Москву
с своей теткой.
В конце 1843
года я печатал мои статьи о «Дилетантизме в науке»; успех их был для Грановского источником
детской радости. Он ездил
с «Отечественными записками» из дому в дом, сам читал вслух, комментировал и серьезно сердился, если они кому не нравились. Вслед за тем пришлось и мне видеть успех Грановского, да и не такой. Я говорю о его первом публичном курсе средневековой истории Франции и Англии.
Вместе
с годами из
детских шалостей выросли крупные недостатки, и Виктор Васильич больше не просил у матери прощения, полагаясь на время и на ее родительскую любовь.
В дверную щель
с ужасом смотрела старая няня. Она оторопела совсем, когда гости пошли в
детскую. Тарас-то Семеныч рехнулся, видно, на старости
лет. Хозяин растерялся не меньше старухи и только застегивал и расстегивал полу своего старомодного сюртука.
Благодарная
детская память сохранила и перенесла это первое впечатление через много
лет, когда Устенька уже понимала, как много и красноречиво говорят вот эти гравюры картин Яна Матейки [Ян Матейко (1838–1893) — выдающийся польский живописец.] и Семирадского [Семирадский Генрих Ипполитович (1843–1902) — русский живописец.], копии
с знаменитых статуй, а особенно та этажерка
с нотами, где лежали рыдающие вальсы Шопена, старинные польские «мазуры» и еще много-много других хороших вещей, о существовании которых в Заполье даже и не подозревали.
Галактион попал в Суслон совершенно случайно. Он со Штоффом отправился на новый винокуренный завод Стабровского, совсем уже готовый к открытию, и здесь услыхал, что отец болен. Прямо на мельницу в Прорыв он не поехал, а остановился в Суслоне у писаря. Отца он не видал уже около
года и боялся встречи
с ним. К отцу у Галактиона еще сохранилось какое-то
детское чувство страха, хотя сейчас он совершенно не зависел от него.
Полуянов в какой-нибудь месяц страшно изменился, начиная
с того, что уже по необходимости не мог ничего пить.
С лица спал пьяный опух, и он казался старше на целых десять
лет. Но всего удивительнее было его душевное настроение, складывавшееся из двух неравных частей:
с одной стороны — какое-то
детское отчаяние, сопровождавшееся слезами, а
с другой — моменты сумасшедшей ярости.
Стабровский занимал громадную квартиру, которую отделал
с настоящею тяжелою роскошью. Это чувствовалось еще в передней, где гостей встречал настоящий швейцар, точно в думе или в клубе. Стабровский выбежал сам навстречу, расцеловал Устеньку и потащил ее представлять своей жене, которая сидела обыкновенно в своей спальне, укутанная пледом. Когда-то она была очень красива, а теперь больное лицо казалось старше своих
лет. Она тоже приласкала гостью, понравившуюся ей своею
детскою свежестью.
Стоя на зимних квартирах в Бендерах, Строинский, как сам после Божьим людям рассказывал, впал в плотские грехи и, будучи
с самых ранних
детских лет верующим и набожным, вдруг почувствовал в себе душевный переворот.
Мне было уже за тридцать
лет, когда я прочитал «
Детские годы Багрова-внука», и, признаюсь откровенно, прочитал почти
с завистью.
Ее умственное развитие, ее опыт, ее интересы так и остаются на
детском уровне до самой смерти, совершенно гак же, как у седой и наивной классной дамы,
с десяти
лет не переступавшей институтского порога, как у монашенки, отданной ребенком в монастырь.
Они расселись по двое и по трое на извозчиков, которые уже давно, зубоскаля и переругиваясь, вереницей следовали за ними, и поехали. Лихонин для верности сам сел рядом
с приват-доцентом, обняв его за талию, а на колени к себе и соседу посадил маленького Толпыгина, розового миловидного мальчика, у которого, несмотря на его двадцать три
года, еще белел на щеках
детский — мягкий и светлый — пух.
Лихонин не учитывал того, что она
с ее
детской душой, жаждущей вымысла, легко освоилась бы
с историческими событиями по разным смешным и героически-трогательным анекдотам, а он, привыкший натаскивать к экзаменам и репетировать гимназистов четвертого или пятого класса, морил ее именами и
годами.
В заключение полицеймейстер объявил, что добровольного пожертвования на
детский приют
с хозяина гостиницы в нынешнем
году не потребуется и не пришлют ему от губернаторши толстой пачки билетов на концерт в пользу дамского благотворительного общества.
К тому же сознание, что у меня, во мне, как бы я ни казался смешон и унижен, лежит то сокровище силы, которое заставит их всех когда-нибудь изменить обо мне мнение, это сознание — уже
с самых почти
детских униженных
лет моих — составляло тогда единственный источник жизни моей, мой свет и мое достоинство, мое оружие и мое утешение, иначе я бы, может быть, убил себя еще ребенком.
Тогда мы тетушку Татьяну Степановну увезем в Уфу, и будет она жить у нас в пустой
детской; а если бабушка не умрет, то и ее увезем, перенесем дом из Багрова в Сергеевку, поставим его над самым озером и станем там
летом жить и удить вместе
с тетушкой…
Но человек часто думает ошибочно: внук Степана Михайловича Багрова рассказал мне
с большими подробностями историю своих
детских годов; я записал его рассказы
с возможною точностью, а как они служат продолжением «Семейной хроники», так счастливо обратившей на себя внимание читающей публики, и как рассказы эти представляют довольно полную историю дитяти, жизнь человека в детстве,
детский мир, созидающийся постепенно под влиянием ежедневных новых впечатлений, — то я решился напечатать записанные мною рассказы.
Я умру
с тоски; никакой доктор мне не поможет», — а также слова отца: «Матушка, побереги ты себя, ведь ты захвораешь, ты непременно завтра сляжешь в постель…» — слова, схваченные моим
детским напряженным слухом на
лету, между многими другими, встревожили, испугали меня.
— Что? Так, бог его знает,
детские годы… старое все как-то припомнил, и скучно расстаться
с вами.
В стороне от дорожки, в густой траве, сидела молодая женщина
с весьма красивым, открытым русским лицом. Она закручивала стебельки цикория и давала их двухлетнему ребенку, которого держала у себя на коленях. Возле нее сидела девочка
лет восьми или девяти и лениво дергала за дышельце тростниковую
детскую тележку.
Но вот человечество выросло и
с каждым
годом становится все более мудрым, и вместо
детских шумных игр его мысли
с каждым днем становятся серьезнее и глубже.
Теперь он стал весь виден: очень бледный,
с нежным девичьим лицом,
с голубыми глазами и упрямым
детским подбородком
с ямочкой посредине;
лет ему, должно быть, было около тридцати, тридцати пяти.
У него никогда не было никакой гувернантки, изобретающей приличные для его возраста causeries [легкий разговор, болтовня (франц.).]
с ним; ему никогда никто не читал
детских книжек, а он прямо схватился за кой-какие романы и путешествия, которые нашел на полке у отца в кабинете; словом, ничто как бы не лелеяло и не поддерживало в нем
детского возраста, а скорей игра и учение все задавали ему задачи больше его
лет.
— Осталась я после мамыньки по восьмому годку; родитель наш не больно чтобы меня очень любил, а так даже можно сказать, что
с самых
детских лет, кроме бранных слов, ласки от них я не видывала.
Родился я преждевременно, на восьмом, кажется, месяце, и родился «в сорочке». Однако вообще был мальчишка здоровый, да и теперь на физическое здоровье пожаловаться не могу. Но однажды, — мне было тогда
лет семь, — когда у нас кончились занятия в
детском саду, вдруг я
с пронзительным криком, без всякого повода, упал, начал биться в судорогах, потом заснул. И проспал трое суток.
В раннем
детском возрасте они вместе играли и резвились,
с годами стали степенно ходить по грибы, удить рыбу и читать, словом, долгие
годы молодые люди не расставались.
Он был вдовец и жил со своей единственной дочерью Настей, хорошенькой блондинкой,
с золотисто-льняными волосами, но каким-то не
детским — ей шел пятнадцатый
год — вдумчивым выражением миловидного личика, в одном из обширных флигелей дома графини на Поварской улице, близ Арбатских ворот.
Детские игры и забавы
с летами привели к другому чувству, заставившему юные сердца товарищей детства, как это бывает всегда, забиться сильнее и тревожнее.
Когда Калинович, облекшись предварительно тоже в новое и очень хорошее белье, надел фрачную пару
с высокоприличным при ней жилетом, то, посмотревшись в зеркало, почувствовал себя, без преувеличения, как бы обновленным человеком; самый опытный глаз, при этой наружности, не заметил бы в нем ничего провинциального: довольно уже редкие волосы, бледного цвета,
с желтоватым отливом лицо; худощавый, стройный стан; приличные манеры — словом, как будто
с детских еще
лет водили его в живописных кафтанчиках гулять по Невскому, учили потом танцевать чрез посредство какого-нибудь мсье Пьеро, а потом отдали в университет не столько для умственного образования, сколько для усовершенствования в хороших манерах, чего, как мы знаем, совершенно не было, но что вложено в него было самой уж, видно, природой.
Итак, я отправился один. Первый визит был, по местности, к Валахиной, на Сивцевом Вражке. Я
года три не видал Сонечки, и любовь моя к ней, разумеется, давным-давно прошла, но в душе оставалось еще живое и трогательное воспоминание прошедшей
детской любви. Мне случалось в продолжение этих трех
лет вспоминать об ней
с такой силой и ясностью, что я проливал слезы и чувствовал себя снова влюбленным, но это продолжалось только несколько минут и возвращалось снова не скоро.
И слабые
детские руки тоже принимали участие в гигантской заводской работе,
с десяти
лет помогая семьям своим гривенником поденщины.
Он не закричал, не встал, хотя ему очень жаль было этого дома, в котором он родился, вырос и
с которым были связаны его
детские воспоминания. Дом этот он любил как что-то родное, близкое его сердцу, и вот теперь этот дом горит перед его глазами, и он, Николай Герасимович, знает, что он сгорит, так как ни во дворе, ни на селе пожарных инструментов нет, а дерево построенного восемьдесят
лет тому назад дома сухо и горюче, как порох.
Я
с детских почти
лет считалась невестой Иосафа Платоновича Висленева, которого любила первою
детскою любовью.
Книжка, вся истрепанная, полуразорванная, у меня еще цела
с дорогими автографами, а карточку в девяностых
годах взяла одна студентка и не отдала. Студентка эта давно уже доктор и служит в одной из
детских больниц. Наверное, карточку хранит как зеницу ока. И на этом спасибо.