Неточные совпадения
Он слышал, как его лошади жевали сено, потом как хозяин со старшим малым собирался и уехал в ночное; потом слышал, как солдат укладывался спать с другой стороны сарая с племянником, маленьким
сыном хозяина; слышал, как мальчик тоненьким голоском сообщил
дяде свое впечатление о собаках, которые казались мальчику страшными и огромными; потом как мальчик расспрашивал, кого будут ловить эти собаки, и как солдат хриплым и сонным голосом говорил ему, что завтра охотники пойдут в болото и будут палить из ружей, и как потом, чтоб отделаться от вопросов мальчика, он сказал: «Спи, Васька, спи, а то смотри», и скоро сам захрапел, и всё затихло; только слышно было ржание лошадей и каркание бекаса.
Самгин не знал, но почему-то пошевелил бровями так, как будто о
дяде Мише излишне говорить; Гусаров оказался блудным
сыном богатого подрядчика малярных и кровельных работ, от отца ушел еще будучи в шестом классе гимназии, учился в казанском институте ветеринарии, был изгнан со второго курса, служил приказчиком в богатом поместье Тамбовской губернии, матросом на волжских пароходах, а теперь — без работы, но ему уже обещано место табельщика на заводе.
— Так… бездельник, — сказала она полулежа на тахте, подняв руки и оправляя пышные волосы. Самгин отметил, что грудь у нее высокая. — Живет восторгами.
Сын очень богатого отца, который что-то продает за границу.
Дядя у него — член Думы. Они оба с Пыльниковым восторгами живут. Пыльников недавно привез из провинции жену, косую на правый глаз, и 25 тысяч приданого. Вы бываете в Думе?
—
Сына и отца, обоих, — поправил
дядя Миша, подняв палец. — С
сыном я во Владимире в тюрьме сидел. Умный был паренек, но — нетерпим и заносчив. Философствовал излишне… как все семинаристы. Отец же обыкновенный неудачник духовного звания и алкоголик. Такие, как он, на конце дней становятся странниками, бродягами по монастырям, питаются от богобоязненных купчих и сеют в народе различную ерунду.
— Ах, тихоня! Вот шельма хитрая! А я подозревала за ним другое. Самойлов учит? Василий Николаевич — замечательное лицо! — тепло сказала она. — Всю жизнь — по тюрьмам, ссылкам, под надзором полиции, вообще — подвижник. Супруг мой очень уважал его и шутя звал фабрикантом революционеров. Меня он недолюбливал и после смерти супруга перестал посещать.
Сын протопопа,
дядя у него — викарный…
Скотинин. Как! Племяннику перебивать у
дяди! Да я его на первой встрече, как черта, изломаю. Ну, будь я свиной
сын, если я не буду ее мужем или Митрофан уродом.
«Но что же делать? Всегда так. Так это было с Шенбоком и гувернанткой, про которую он рассказывал, так это было с
дядей Гришей, так это было с отцом, когда он жил в деревне и у него родился от крестьянки тот незаконный
сын Митенька, который и теперь еще жив. А если все так делают, то, стало быть, так и надо». Так утешал он себя, но никак не мог утешиться. Воспоминание это жгло его совесть.
Детей у него было четверо и всё
сыновья —
дядя любил мудреные имена, и потому
сыновья назывались: Ревокат, Феогност, Селевк и Помпей — были тоже придавлены и испуганы, по крайней мере, в присутствии отца, у которого на лице, казалось, было написано: «А вот я тебя сейчас прокляну!» Когда я зазнал их, это были уже взрослые юноши, из которых двое посещали университет, а остальные кончали гимназию.
Войдя в дом
дяди, узнала, что жена, его
сын и дочь под стражей сидят…
— Ах ты, бабий
сын, речистый какой пострел! — весело молвил
дядя Елистрат, хлопнув по плечу любимовца. — Щей подай, друг ты мой сердечный, да смотри в оба, чтобы щи-то были из самолучшей говядины… Подовые пироги ко щам — с лучком, с мачком, с перечком… Понимаешь?.. Сами бы в рот лезли… Слышишь?.. У них знатные щи варят — язык проглотишь, — продолжал
дядя Елистрат, обращаясь к Алексею. — Еще-то чего пожуем, земляк?
У меня с детства была некоторая связь и с фамилией Урусовых. Его родной
дядя, князь М.А.Урусов, был долго у нас в Нижнем губернатором. С его
сыновьями я танцевал мальчиком на детских балах, а потом, студентом, и с их матерью.
Это были: старушка Мертваго и двое ее
сыновей — Дмитрий Борисович и Степан Борисович Мертваго, Чичаговы, Княжевичи, у которых двое
сыновей были почти одних лет со мною, Воецкая, которую я особенно любил за то, что ее звали так же как и мою мать, Софьей Николавной, и сестрица ее, девушка Пекарская; из военных всех чаще бывали у нас генерал Мансуров с женою и двумя дочерьми, генерал граф Ланжерон и полковник Л. Н. Энгельгардт; полковой же адъютант Волков и другой офицер Христофович, которые были дружны с моими
дядями, бывали у нас каждый день; доктор Авенариус — также: это был давнишний друг нашего дома.
Оба мои
дяди и приятель их, адъютант Волков, получили охоту дразнить меня: сначала военной службой, говоря, что вышел указ, по которому велено брать в солдаты старшего
сына у всех дворян.
Опекунство над
сыном, которому достались все имения
дяди, скрытые князем капиталы, как принадлежащий Александрине, так даже и часть доставшегося родному
сыну, поправили финансовое положение князя Василия, но, увы, не надолго.
— А мне, maman, можно к
дяде? — спросил ее
сын.
У дедушки Викентия Михайловича, папиного
дяди, — я об нем уже рассказывал, — было два
сына.
Молодость, красота, сравнительно светский лоск и кое-какое образование, данное ей матерью, а главное, ласковое отношение к ней могущественного
сына и
дяди, сделали то, что Дарья Васильевна обращалась с ней как с дочерью, а девицы Энгельгардт как с подругою.
Круглый сирота и уроженец Петербургской губернии, он потерял своих родителей, которых он был единственным
сыном, в раннем детстве, воспитывался в Петербурге у своего троюродного
дяди, который умер лет за пять до времени нашего рассказа, и Евгений Иванович остался совершенно одиноким.
«Почему ему нельзя жениться на такой хорошей, прелестной и честной девушке? — Фанни Михайловна описала ей Маргариту Гранпа по письмам
сына. — Только потому, что она танцорка — это отсталое понятие… Ах, какой
дядя… отсталый», — думала гимназистка-медальерка.
Скажу вам только, что Денис Иванович Фонвизин — родной брат Александра Ивановича Фонвизина, у которого
сын Михаил Александрович, то есть Д. И. — родной
дядя М. А. И тот же Д. И. —
дядя Марье Павловне, матери Натальи Дмитриевны, которая дочь родного его брата Павла Ивановича.
Родом Феофан Прокопович был из купеческого звания, родился в Киеве и назван был Елеазаром. Осиротел он еще в младенчестве и на восьмом году вторично оказался без родных, потеряв своего
дядю, киевского иеромонаха Феофана Прокоповича, приютившего его как
сына. С этих лет его взял один из граждан киевских и поместил его в Киевскую академию.
Вскоре к
дяде Марку стали ходить гости: эта, обыкновенная, Горюшина, откуда-то выгнанный
сын соборного дьякона, горбун Сеня Комаровский, а позднее к ним присоединились угреватый и вихрастый Цветаев, служивший в земстве, лысый, весь вытертый и большеносый фельдшер Рогачев да племянница второго соборного попа Капитолина Галатская, толстая, с красным, в малежах [Чаще называют матежами — род крупных, желтоватых веснушек или пятен, особенно, у беременных женщин — Ред.], лицом, крикливая и бурная.
«Максим, рыжий чёрт, устроил скандалище, и не иначе как сесть ему в острог: дал книжку
дяди Марка Васе Савельеву,
сыну трактирщика, а старик Ефим, найдя её, сжёг в печи, Васю же прежестоко избил, так что малый лежит.
«Пожалеть тебя? А ты — жалел кого-нибудь? Ты
сына мучил?
Дядю моего в грех втянул? Надо мной издевался? В твоём проклятом доме никто счастлив не был, никто радости не видал. Гнилой твой дом — тюрьма для людей».
Кажется, что это же предположение мелькнуло и у
дяди в голове, потому что он встретил
сына вопросом...
Отправился с визитом к своему попу. Добрейший Михаил Сидорович, или отец Михаил, — скромнейший человек и запивушка, которого
дядя мой, князь Одоленский, скончавшийся в схиме, заставлял когда-то хоронить его борзых собак и поклоняться золотому тельцу, — уже не живет. Вместо него священствует
сын его, отец Иван. Я знал его еще семинаристом, когда он, бывало, приходил во флигель к покойной матушке Христа славить, а теперь он уж лет десять на месте и бородой по самые глаза зарос — настоящий Атта Троль.
— Разумеется, на Наталье… Вот приятель привез это известие из Москвы, и письмо к тебе есть… Слышишь, Мишук? — прибавил он, схватив
сына на руки, —
дядя твой женится!.. Экая флегма злодейская! и тут только глазами хлопает!
Все Ломовы жили семьею: старик отец, три
сына и
дядя их, Ломов.
Один из
сыновей и его
дядя попали в нашу каторгу на двенадцать лет.
« — Нынче весной, — рассказывает
дядя Ерошка, — так-то подошел табун важный, зачернелся. «Отцу и
сыну…» уж хотел стрелить. Как она фыркнет на своих на поросят: «беда, мол, детки: человек сидит!» — и затрещали все прочь по кустам.
Дядя, что может быть отчаяннее и глупее положения: бывало, у нее сидят в гостях сплошь всё знаменитости, артисты и писатели, и между ними только один я — ничто, и меня терпят только потому, что я ее
сын.
Впрочем, и тут она нашла предлог обвинить моего бедного
дядю, уверяя, что идет замуж, единственно чтоб иметь убежище на старости лет, в чем отказывает ей непочтительный эгоист, ее
сын, задумав непростительную дерзость: завестись своим домом.
— Маменька! — вскричал
дядя в совершенном отчаянии. — Вы сведете меня с ума!.. Вы не свои, вы чужие речи переговариваете, маменька! Я, наконец, столбом, тумбой, фонарем делаюсь, а не вашим
сыном!
— Смертью уморите вы маменьку-с, — кричала она
дяде, — смертью уморят-с! А вам, Настасья Евграфовна, не следовало бы ссорить маменьку-с с ихним сыном-с; это и Господь Бог запрещает-с…
Ко времени, о котором я говорю, в детской прибавилось еще две кроватки: сестры Любиньки и брата Васи. Назвав меня по своему имени Афанасием, отец назвал и второго за покойным Васею
сына тем же именем, в угоду старому холостяку, родному
дяде своему Василию Петровичу Шеншину.
Вероятно, под влиянием
дяди Петра Неофитовича, отец взял ко мне семинариста Петра Степановича,
сына мценского соборного священника. О его влиянии на меня сказать ничего не могу, так как в скорости по водворении в доме этот скромный и, вероятно, хорошо учившийся юноша попросил у отца беговых дрожек, чтобы сбегать во мценский собор, куда, как уведомлял его отец, ждали владыку. Вернувшись из города, Петр Степанович рассказывал, что дорогой туда сочинил краткое приветствие архипастырю на греческом языке.
— Ну, посмотри,
дядя, не глупый ли он, а? — подхватил рыбак, обращаясь к Кондратию и указывая ему головою на
сына.
Семейство рыбака было многочисленно. Кроме жены и восьмилетнего мальчика, оно состояло еще из двух
сыновей. Старший из них, лет двадцати шести, был женат и имел уже двух детей.
Дядя Аким застал всех членов семейства в избе. Каждый занят был делом.
Исчез бесследно
сын барахольщика Семена Порфирьевича Толстых Семен Семенович, исчез со дня смерти его
дяди, Петра Иннокентьевича.
И мой отец с матерью, и сам
дядя, зная бабушкин характер, стали ежеминутно опасаться, как бы не произошло домашней сцены, которая поставит
сына с матерью в неприязненные отношения.
Сама княгиня говорила, что она любит обоих
сыновей совершенно одинаково, но
дядя князь Яков не раз мне говорил...
Бабушка опять отвечала
сыну, чтобы он учился и никого не смел любить без ее позволения, а в противном случае грозила ему сообщить об этом его начальству.
Дядя примолк и напугал мать безвестностью, которая разрешилась тем, что (не окончено).
С усвоенным в этой должности навыком и обстоятельностью
дядя быстро окончил с делами, которые секретарь по его распоряжению доложил прежде дела старушки и ее
сыновей, а потом дошло дело и до них.
Дядя был совсем иной: если папа более брата напоминал бабушку прекрасною внешностью и умом, то
дядя Яков был ее
сыном по духу и характеру.
Сын, нынешний
дядя мой, князь Яков Львович, был гораздо моложе сестры и был прекрасный мальчик.
Почтительное и теплое письмо, присланное бабушке Александрою Ярославовною, когда она рекомендовалась свекрови в качестве избранницы ее
сына, было сочинено самим
дядею, которому вдобавок стоило изрядных усилий убедить свою невесту переписать и послать это письмо княгине Варваре Никаноровне.
Chaque baron а sà fantaisie, [У каждого барона своя фантазия (франц. поговорка)] а фантазия Патрикея была та, что он и в дряхлой старости своей, схоронив княгиню Варвару Никаноровну, не поехал в Петербург к своему разбогатевшему
сыну, а оставался вольным крепостным после освобождения и жил при особе
дяди князя Якова.
— Не забудь сделать что-нибудь для обеспечения Прасковьи и детей ее, — сказала Настасья Александровна
сыну, когда тот собрался ехать в имение
дяди. — Остались без куска хлеба. Простая женщина, а между тем сколько в ней благородства, честной энергии! Будешь там, все узнаешь подробно и оценишь ее.
Все распоряжения
сына Настасья Александровна скрепила печатью своего сердца. Формальности о признании в законных правах его требовали иногда его присутствия в губернском городе, где он оставил для успешнейшего хода дела своего адвоката. Что ему особенно было неприятно, так это неминуемая поездка в Белоруссию, где
дядя имел значительное поместье, в эту terra incognita, край, по слухам, враждебный, суливший ему много скучных и тревожных дней.
— Нет, ты не то,
дядя, говори, — крикнул молодой парень с рябым лицом. — А ты вот своему
сыну отец называешься, а по
сыну и невестке отец. Ты ба помолился миру, чтоба тебя на старости лет поучили.