Неточные совпадения
Прогулки, чтенье, сон глубокой,
Лесная тень, журчанье струй,
Порой белянки черноокой
Младой и свежий поцелуй,
Узде послушный конь ретивый,
Обед довольно прихотливый,
Бутылка светлого вина,
Уединенье, тишина:
Вот жизнь Онегина святая;
И нечувствительно он ей
Предался, красных летних дней
В беспечной неге не
считая,
Забыв и
город, и друзей,
И скуку праздничных затей.
Пеньку продавать их дело, и они ее точно продают, — не в
городе, в
город надо самим тащиться, а приезжим торгашам, которые, за неимением безмена,
считают пуд в сорок горстей — а вы знаете, что за горсть и что за ладонь у русского человека, особенно, когда он «усердствует»!
— Смешной. Выдумал, что голуби его — самые лучшие в
городе; врет, что какие-то премии получил за них, а премии получил трактирщик Блинов. Старые охотники говорят, что голубятник он плохой и птицу только портит.
Считает себя свободным человеком. Оно, пожалуй, так и есть, если понимать свободу как бесцельность. Вообще же он — не глуп. Но я думаю, что кончит плохо…
— Простите, — сказал он тихо, поспешно, с хрипотцой. — Меня зовут — Марк Изаксон, да! Лицо весьма известное в этом
городе. Имею предупредить вас: с вами говорил мошенник, да. Местный парикмахер, Яшка Пальцев, да. Шулер, игрок. Спекулянт. Вообще — мерзавец, да! Вы здесь новый человек…
Счел долгом… Вот моя карточка. Извините…
— Ну, идемте смотреть
город, — скорее приказала, чем предложила она. Клим
счел невежливым отказаться и часа три ходил с нею в тумане, по скользким панелям, смазанным какой-то особенно противной грязью, не похожей на жирную грязь провинции. Марина быстро и твердо, как солдат, отбивала шаг, в походке ее была та же неудержимость, как в словах, но простодушие ее несколько подкупало Клима.
— Ну, пусть не так! — равнодушно соглашался Дмитрий, и Климу казалось, что, когда брат рассказывает даже именно так, как было, он все равно не верит в то, что говорит. Он знал множество глупых и смешных анекдотов, но рассказывал не смеясь, а как бы даже конфузясь. Вообще в нем явилась непонятная Климу озабоченность, и людей на улицах он рассматривал таким испытующим взглядом, как будто
считал необходимым понять каждого из шестидесяти тысяч жителей
города.
Это — Фиона Трусова, ростовщица, все в
городе считают ее женщиной безжалостной, а она говорит, что ей известен «секрет счастливой жизни».
От этих людей Самгин знал, что в
городе его
считают «столичной штучкой», гордецом и нелюдимом, у которого есть причины жить одиноко, подозревают в нем человека убеждений крайних и, напуганные событиями пятого года, не стремятся к более близкому знакомству с человеком из бунтовавшей Москвы.
Только по итогам сделаешь вывод, что Лондон — первая столица в мире, когда
сочтешь, сколько громадных капиталов обращается в день или год, какой страшный совершается прилив и отлив иностранцев в этом океане народонаселения, как здесь сходятся покрывающие всю Англию железные дороги, как по улицам из конца в конец
города снуют десятки тысяч экипажей.
И это правда. Обыкновенно ссылаются на то, как много погибает судов. А если
счесть, сколько поездов сталкивается на железных дорогах, сваливается с высот, сколько гибнет людей в огне пожаров и т. д., то на которой стороне окажется перевес? И сколько вообще расходуется бедного человечества по мелочам, в одиночку, не всегда в глуши каких-нибудь пустынь, лесов, а в многолюдных
городах!
Потом все европейские консулы, и американский тоже, дали знать Таутаю, чтоб он снял свой лагерь и перенес на другую сторону. Теперь около осажденного
города и европейского квартала все чисто. Но европейцы уже не
считают себя в безопасности: они ходят не иначе как кучами и вооруженные. Купцы в своих конторах сидят за бюро, а подле лежит заряженный револьвер. Бог знает, чем это все кончится.
Он говорит, что цифра триста миллионов, которою определяют народонаселение Китая, не преувеличена: в его провинции есть несколько
городов, где
считают от двух до трех миллионов жителей, и, между прочим, знаменитый
город Сучеу.
Появлялись новые партии рабочих, которые, как цвет папоротника, где-то таинственно нарастали, чтобы немедленно же исчезнуть в пучине водоворота. Наконец привели и предводителя, который один в целом
городе считал себя свободным от работ, и стали толкать его в реку. Однако предводитель пошел не сразу, но протестовал и сослался на какие-то права.
Понимая всю важность этих вопросов, издатель настоящей летописи
считает возможным ответить на них нижеследующее: история
города Глупова прежде всего представляет собой мир чудес, отвергать который можно лишь тогда, когда отвергается существование чудес вообще.
Но бумага не приходила, а бригадир плел да плел свою сеть и доплел до того, что помаленьку опутал ею весь
город. Нет ничего опаснее, как корни и нити, когда примутся за них вплотную. С помощью двух инвалидов бригадир перепутал и перетаскал на съезжую почти весь
город, так что не было дома, который не
считал бы одного или двух злоумышленников.
— Правда, говорил, всему
городу говорил, и весь
город говорил, и все так
считали, и здесь, в Мокром, так же все
считали, что три тысячи. Только все-таки я прокутил не три, а полторы тысячи, а другие полторы зашил в ладонку; вот как дело было, господа, вот откуда эти вчерашние деньги…
Да к тому же Митя его даже и за человека теперь
считать не мог, ибо известно было всем и каждому в
городе, что это лишь больная развалина, сохранившая отношения с Грушенькой, так сказать, лишь отеческие, а совсем не на тех основаниях, как прежде, и что это уже давно так, уже почти год как так.
— Все-то тебя как дурака
считают и обманывают! Ты вчера в
город ездил; об заклад побьюсь, на коленях стоял, десять тысяч просил принять этого подлеца!
У нее было четыре брата, из которых двое уж кончили курс семинарии, а двое еще учились; было две сестры замужем за священниками (одна даже в губернском
городе), которые тоже
считали себя причастными науке.
Хоть ни на пристани, ни на базаре ничего он не покупал, ничего и не продал, однако дядя Елистрат
счел нужным сорвать с Алексея магарыч, спрыснуть, значит, счастливый приезд его в
город.
Ниже я дам и свои итоги по этой части за целых пять лет и вперед говорю, что для тех
городов, где я живал, они совсем не блистательны ни в количественном, ни в качественном смысле. А я ведь живал (и подолгу, до нескольких сезонов и годов) в таких центрах Европы, как Париж, Лондон, Берлин, Рим, Вена, Мадрид, не
считая других крупных
городов и центров западной науки.
Переезд в деревню и занятия хозяйством он
считал необходимым даже и тогда, когда бы бабушка согласилась жить с нами в
городе, о чем она и слышать не хотела.
И зачем я пошел в военную службу, — вместе с тем думал он — и еще перешел в пехоту, чтобы участвовать в кампании; не лучше ли было мне оставаться в уланском полку в
городе Т., проводить время с моим другом Наташей….. а теперь вот что!» И он начал
считать: раз, два, три, четыре, загадывая, что ежели разорвет в чет, то он будет жив, — в нечет, то будет убит.
— Дмитрий Петрович, — говорила ему Полинька, — советовать в таких делах мудрено, но я не
считаю грехом сказать вам, что вы непременно должны уехать отсюда. Это смешно: Лиза Бахарева присоветовала вам бежать из одного
города, а я теперь советую бежать из другого, но уж делать нечего: при вашем несчастном характере и неуменье себя поставить вы должны отсюда бежать. Оставьте ее в покое, оставьте ей ребенка…
Свекровь твоя уж, наверное, тебя же дурой
считает, да и весь город-то, мужланы-то ваши, о тебе того же мнения.
В
городе все
считали его женихом княжны Лидии Дмитриевны, необъявленного еще за юным возрастом невесты.
— Контора у меня здесь маленькая и совершенно безвыгодная, — начал он, — но,
считая себя виноватым, что не приехал к вам в губернский
город представиться, и как супруга ваша справедливо мне приказывала через почтальона, что она и вы очень обижаетесь, что все мы, почтмейстера, точно будто бы знать не хотим своего начальника, но видит создатель, что это я по робости моей сделал и что я готов с полным моим удовольствием исполнить всегда, что следует…
Венчание происходило в городском соборе, потому что Катерина Петровна
считала низким для себя венчаться в своей сельской церкви, а потом все духовенство, все чиновники, в том числе и я, поехали к молодым в усадьбу, которая, вы знаете, верстах в пяти от
города.
Когда Вихров возвращался домой, то Иван не сел, по обыкновению, с кучером на козлах, а поместился на запятках и еле-еле держался за рессоры: с какой-то радости он
счел нужным мертвецки нализаться в
городе. Придя раздевать барина, он был бледен, как полотно, и даже пошатывался немного, но Вихров, чтобы не сердиться,
счел лучше уж не замечать этого. Иван, однако, не ограничивался этим и, став перед барином, растопырив ноги, произнес диким голосом...
Обозревая опрятность в
городе, его высокородие
счел долгом заехать и на пожарный двор.
Когда Дмитрий Борисыч совершенно прочухался от своего сновидения, он
счел долгом пригласить к себе на совет старшего из пятерых полицейских, Алексеева, который, не без основания, слыл в
городе правою рукой городничего.
Без чистоты души зачем поклоняться богу? Зачем говорить: я пойду в Бенарес? [Бенарес —
город, который индусы
считают святым
городом.] Каким образом достигнет истинного Бенареса тот, кто делал зло?
— Верно, по каким-нибудь делам сюда приехали? — продолжала генеральша. Она
сочла Калиновича за приехавшего из Петербурга чиновника, которого ждали в то время в
город.
Проговоря это, он отвернулся и увидел полицеймейстера, красноносого подполковника и величайшего мастера своего дела. Приложив руку под козырек и ступив шага два вперед, он представил рапорт о благосостоянии
города, что по закону, впрочем, не требовалось; но полицеймейстер
счел за лучшее переслужить.
Но когда то же обстоятельство повторилось и в третий, он вспыхнул и почел своею обязанностию защитить свое благородство и не уронить перед благородной публикой прекрасный
город Ригу, которого, вероятно,
считал себя представителем.
Дед и бабушка снова переехали в
город. Я пришел к ним, настроенный сердито и воинственно, на сердце было тяжело, — за что меня
сочли вором?
Слушая беседы хозяев о людях, я всегда вспоминал магазин обуви — там говорили так же. Мне было ясно, что хозяева тоже
считают себя лучшими в
городе, они знают самые точные правила поведения и, опираясь на эти правила, неясные мне, судят всех людей безжалостно и беспощадно. Суд этот вызывал у меня лютую тоску и досаду против законов хозяев, нарушать законы — стало источником удовольствия для меня.
Общество видит только нечто странное в этих беспрестанных перекочевках генеральши из городской квартиры на хутор и с хутора назад в
город и полагает, что тут что-нибудь да есть; но тут же само это общество
считает все составляющиеся насчет Синтяниной соображения апокрифическими.
В
городе он имеет громадную практику, носит белый галстук и
считает себя более сведущим, чем доктор, который совсем не имеет практики.
Ехать куда-то, неизвестно зачем, без книг, без Дарьюшки, без пива, резко нарушить порядок жизни, установившийся за двадцать лет, — такая идея в первую минуту показалась ему дикою и фантастическою. Но он вспомнил разговор, бывший в управе, и тяжелое настроение, какое он испытал, возвращаясь из управы домой, и мысль уехать ненадолго из
города, где глупые люди
считают его сумасшедшим, улыбнулась ему.
Нижний
город непривлекателен, и наши путешественники были разочарованы, проезжая по улицам среди маленьких невзрачных малайских домишек, лепившихся один около другого. Зелени мало, если не
считать деревьев по бокам улиц.
— Ха-ха! Это, конечно, затемняет рассудок и освобождает страсти! Положительно, я
считаю дело почти выясненным. Вы были бы отличным адвокатом. О, да! Вы могли бы стать лучшим адвокатом нашего
города!.. И если вы все-таки предпочитаете работать на моей лесопилке…
Промыслы. Половина населения уходит в Москву и в приволжские
города, где промышляет по трактирной части и уплачивает за все село казенные сборы. Воров в селе
считают двадцать четыре человека.
— Уж и то, ничего не видя, сколько от Максим Липатыча здешнему
городу благодеяниев вышло! — как эхо отозвался другой приказчик. — У Максима Исповедника кто новую колокольню взбодрил? К Федору Стратилату кто новый колокол пожертвовал? Звон-то один… А сколько паникадилов, свещей, лампад, ежели
счесть!
Тех же, которых
считают зачинщиками, везут в
город и судят особенным военным судом.
По льду реки, не спеша, тёмным облаком идут на
город слободские бойцы; горожане, стоя у обрыва, присматриваются к ним,
считая...
Сквозь эту толпу, несмотря на свой сан и значение, с трудом могли пробираться самые влиятельные лица
города, как-то: протоиерей Грацианский, отец Захария и капитан Повердовня, да и то они пробились лишь потому, что толпа
считала присутствие священников при расправе с чертом религиозною необходимостью, а капитан Повердовня протеснился с помощью сабельного эфеса, которым он храбро давал зуботычины направо и налево.
Вот этот манускрипт, адресованный Савелием исправнику Порохонцеву: «Имея завтрашнего числа совершить соборне литургию по случаю торжественного дня, долгом
считаю известить об этом ваше высокородие, всепокорнейше прося вас ныне же заблаговременно оповестить о сем с надлежащею распиской всех чиновников
города, дабы они пожаловали во храм.
После двух ночей, проведенных в доме мужа, Юлия Сергеевна уже
считала свое замужество ошибкой, несчастием, и если бы ей пришлось жить с мужем не в Москве, а где-нибудь в другом
городе, то, казалось ей, она не перенесла бы этого ужаса.
"…Теперешний
город получил свою физиономию. Типу столицы он не отвечает, как бы его ни величали"сердцем России", в смысле срединного органа. Москва не центр, к которому приливают нервные токи общественного движения, высшей умственной культуры… Ее следовало бы скорее
считать центральным губернским
городом или, лучше сказать, типом того, чём впоследствии могут оказаться крупные пункты областей русской земли, получивших некоторую обособленность. Остов губернского
города сквозит здесь во всем".