Неточные совпадения
В это
время, когда экипаж был таким образом остановлен, Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рассматривали, кто, как, в чем и на чем ехал,
считая числом, сколько было всех и пеших и ехавших, а барин, приказавши им не признаваться и не кланяться никому из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать робко сквозь стеклышка, находившиеся в кожаных занавесках: за гробом шли, снявши шляпы, все чиновники.
Они были отданы по двенадцатому году в Киевскую академию, потому что все почетные сановники тогдашнего
времени считали необходимостью дать воспитание своим детям, хотя это делалось с тем, чтобы после совершенно позабыть его.
— Подумаешь, — сказал он, — что мы живем в то
время, когда не было почт, когда люди, разъехавшись в разные стороны,
считали друг друга погибшими и в самом деле пропадали без вести.
Захару он тоже надоедал собой. Захар, отслужив в молодости лакейскую службу в барском доме, был произведен в дядьки к Илье Ильичу и с тех пор начал
считать себя только предметом роскоши, аристократическою принадлежностью дома, назначенною для поддержания полноты и блеска старинной фамилии, а не предметом необходимости. От этого он, одев барчонка утром и раздев его вечером, остальное
время ровно ничего не делал.
Посему, в предотвращение повторения и усиления болезненных припадков, я
считаю за нужное прекратить на
время г.
При таковом заведении неудивительно, что земледелие в деревне г. некто было в цветущем состоянии. Когда у всех худой был урожай, у него родился хлеб сам-четверт; когда у других хороший был урожай, то у него приходил хлеб сам-десять и более. В недолгом
времени к двумстам душам он еще купил двести жертв своему корыстолюбию; и поступая с сими равно, как и с первыми, год от году умножал свое имение, усугубляя число стенящих на его нивах. Теперь он
считает их уже тысячами и славится как знаменитый земледелец.
— Оттого, что я
считаю, что мировой суд есть дурацкое учреждение, — отвечал мрачно Левин, всё
время ждавший случая разговориться с Вронским, чтобы загладить свою грубость при первой встрече.
— Потому что не
считаю нужным терять на это
время.
Серпуховской придумал ему назначение в Ташкент, и Вронский без малейшего колебания согласился на это предложение. Но чем ближе подходило
время отъезда, тем тяжелее становилась ему та жертва, которую он приносил тому, что он
считал должным.
Она знала, что, несмотря на поглощающие почти всё его
время служебные обязанности, он
считал своим долгом следить за всем замечательным, появлявшимся в умственной сфере.
Но в это
время один дворянин из партии Сергея Ивановича сказал, что он слышал, что комиссия не поверяла сумм,
считая поверку оскорблением губернскому предводителю.
Еще в первое
время по возвращении из Москвы, когда Левин каждый раз вздрагивал и краснел, вспоминая позор отказа, он говорил себе: «так же краснел и вздрагивал я,
считая всё погибшим, когда получил единицу за физику и остался на втором курсе; так же
считал себя погибшим после того, как испортил порученное мне дело сестры. И что ж? — теперь, когда прошли года, я вспоминаю и удивляюсь, как это могло огорчать меня. То же будет и с этим горем. Пройдет
время, и я буду к этому равнодушен».
«Пятнадцать минут туда, пятнадцать назад. Он едет уже, он приедет сейчас. — Она вынула часы и посмотрела на них. — Но как он мог уехать, оставив меня в таком положении? Как он может жить, не примирившись со мною?» Она подошла к окну и стала смотреть на улицу. По
времени он уже мог вернуться. Но расчет мог быть неверен, и она вновь стала вспоминать, когда он уехал, и
считать минуты.
Арина Власьевна сидела на низенькой скамеечке возле двери и только по
временам уходила молиться; несколько дней тому назад туалетное зеркальце выскользнуло у ней из рук и разбилось, а это она всегда
считала худым предзнаменованием; сама Анфисушка ничего не умела сказать ей.
Она говорила и двигалась очень развязно и в то же
время неловко: она, очевидно, сама себя
считала за добродушное и простое существо, и между тем что бы она ни делала, вам постоянно казалось, что она именно это-то и не хотела сделать; все у ней выходило, как дети говорят, — нарочно, то есть не просто, не естественно.
Митрофанов, вздохнув, замолчал, как бы давая Самгину
время принять какое-то решение, а Самгин думал, что вот он
считал этого человека своеобразно значительным, здравомыслящим…
Клим
считал Стратонова самонадеянным, неумным, но теперь ему вдруг захотелось украсить этого человека какими-то достоинствами, и через некоторое
время он наделил его энергией Варавки, национальным чувством Козлова и оптимизмом Митрофанова, — получилась очень внушительная фигура.
Всех приятелей жены он привык
считать людями «третьего сорта», как назвал их Властов; но они, с некоторого
времени, стали будить в нем чувство зависти неудачника к людям, которые устроились в своих «системах фраз» удобно, как скворцы в скворешнях.
Он
считал товарищей глупее себя, но в то же
время видел, что оба они талантливее, интереснее его. Он знал, что мудрый поп Тихон говорил о Макарове...
В общем дома жилось тягостно, скучно, но в то же
время и беспокойно. Мать с Варавкой, по вечерам, озабоченно и сердито что-то
считали, сухо шумя бумагами. Варавка, хлопая ладонью по столу, жаловался...
— Замечательно — как вы не догадались обо мне тогда, во
время студенческой драки? Ведь если б я был простой человек, разве мне дали бы сопровождать вас в полицию? Это — раз. Опять же и то: живет человек на глазах ваших два года, нигде не служит, все будто бы места ищет, а — на что живет, на какие средства? И ночей дома не ночует. Простодушные люди вы с супругой. Даже боязно за вас, честное слово! Анфимьевна — та, наверное, вором
считает меня…
Они, желая выведать о причине нашего прихода, спросили: не привезли ли мы потерпевших кораблекрушение японцев, потом: не надо ли нам провизии и воды — две причины, которые японцы только и
считали достаточными для иноземцев, чтоб являться к ним, и то в последнее
время.
И действительно, Фердыщенко был до того прост, что летописец
считает нужным неоднократно и с особенною настойчивостью остановиться на этом качестве, как на самом естественном объяснении того удовольствия, которое испытывали глуповцы во
время бригадирского управления.
Тогда он не обратил на этот факт надлежащего внимания и даже
счел его игрою воображения, но теперь ясно, что градоначальник, в видах собственного облегчения, по
временам снимал с себя голову и вместо нее надевал ермолку, точно так, как соборный протоиерей, находясь в домашнем кругу, снимает с себя камилавку [Камилавка (греч.) — особой формы головной убор, который носят старшие по чину священники.] и надевает колпак.
За все это он получал деньги по справочным ценам, которые сам же сочинял, а так как для Мальки, Нельки и прочих
время было горячее и
считать деньги некогда, то расчеты кончались тем, что он запускал руку в мешок и таскал оттуда пригоршнями.
Он
считал согласие Кати прийти немыслимым и в то же
время чувствовал, что если она не придет, то будет что-то совсем невозможное.
— Слушай, я разбойника Митьку хотел сегодня было засадить, да и теперь еще не знаю, как решу. Конечно, в теперешнее модное
время принято отцов да матерей за предрассудок
считать, но ведь по законам-то, кажется, и в наше
время не позволено стариков отцов за волосы таскать, да по роже каблуками на полу бить, в их собственном доме, да похваляться прийти и совсем убить — все при свидетелях-с. Я бы, если бы захотел, скрючил его и мог бы за вчерашнее сейчас засадить.
— Сделайте одолжение. Так и записывайте: что не скажу и не скажу. Пишите, господа, что
считаю даже бесчестным это сказать. Эк у вас времени-то много записывать!
В особенности развращающе действует на военных такая жизнь потому, что если невоенный человек ведет такую жизнь, он в глубине души не может не стыдиться такой жизни. Военные же люди
считают, что это так должно быть, хвалятся, гордятся такою жизнью, особенно в военное
время, как это было с Нехлюдовым, поступившим в военную службу после объявления войны Турции. «Мы готовы жертвовать жизнью на войне, и потому такая беззаботная, веселая жизнь не только простительна, но и необходима для нас. Мы и ведем ее».
Но мало того, что Нехлюдов знал это, он знал и то, что это было несправедливо и жестоко, и знал это со
времен студенчества, когда он исповедывал и проповедывал учение Генри Джорджа и на основании этого учения отдал отцовскую землю крестьянам,
считая владение землею таким же грехом в наше
время, каким было владение крепостными пятьдесят лет тому назад.
Когда еще во
время одного перерыва сторожа закусывали подле нее хлебом и крутыми яйцами, у нее рот наполнился слюной, и она почувствовала, что голодна, но попросить у них она
считала для себя унизительным.
Красное лицо этого офицера, его духи, перстень и в особенности неприятный смех были очень противны Нехлюдову, но он и нынче, как и во всё
время своего путешествия, находился в том серьезном и внимательном расположении духа, в котором он не позволял себе легкомысленно и презрительно обращаться с каким бы то ни было человеком и
считал необходимым с каждым человеком говорить «во-всю», как он сам с собой определял это отношение.
Причина эта заключалась не в том, что он 10 лет тому назад соблазнил Катюшу и бросил ее, это было совершенно забыто им, и он не
считал это препятствием для своей женитьбы; причина эта была в том, что у него в это самое
время была с замужней женщиной связь, которая, хотя и была разорвана теперь с его стороны, не была еще признана разорванной ею.
Погубить же, разорить, быть причиной ссылки и заточения сотен невинных людей вследствие их привязанности к своему народу и религии отцов, как он сделал это в то
время, как был губернатором в одной из губерний Царства Польского, он не только не
считал бесчестным, но
считал подвигом благородства, мужества, патриотизма; не
считал также бесчестным то, что он обобрал влюбленную в себя жену и свояченицу.
Были среди них люди, ставшие революционерами потому, что искренно
считали себя обязанными бороться с существующим злом; но были и такие, которые избрали эту деятельность из эгоистических, тщеславных мотивов; большинство же было привлечено к революции знакомым Нехлюдову по военному
времени желанием опасности, риска, наслаждением игры своей жизнью — чувствами, свойственными самой обыкновенной энергической молодежи.
Дорогой все
время разговаривали о лошадях, — он
считал меня большим знатоком и уважал за это.
Вот я так и жила. Прошло месяца три, и много уже отдохнула я в это
время, потому что жизнь моя уже была спокойная, и хоть я совестилась по причине денег, но дурной девушкою себя уж не
считала.
Но они свободны от
времени и над ним возвышаются; если
считать творение связанным с временностью, то они не созданы.
Разрушительная сила временности, тленность, может не только получать развитие, но и преодолеваться во
времени, сводясь к потенциальности, и тогда
время становится тем, чем его
считал Платон (в «Тимее»), а именно «некоторым подвижным образом вечности», «είκών δ'επινοεΐ κινητόν τίνα αιώνος νοιήσαι» (37 d) [Ср. перевод С. С. Аверинцева: «движущееся подобие вечности» (Платон.
Выступал он всегда очень важно, грозно насупив брови и обнаруживая во всякое
время полную готовность сокрушить кому-нибудь скулы, что, по-видимому,
считал необходимейшею прерогативой генеральского звания.
Люди добросовестной учености, ученики Гегеля, Ганса, Риттера и др., они слушали их именно в то
время, когда остов диалектики стал обрастать мясом, когда наука перестала
считать себя противуположною жизни, когда Ганс приходил на лекцию не с древним фолиантом в руке, а с последним нумером парижского или лондонского журнала.
Чиновники знают только гражданские и уголовные дела, купец
считает делом одну торговлю, военные называют делом шагать по-журавлиному и вооружаться с ног до головы в мирное
время.
Глупо или притворно было бы в наше
время денежного неустройства пренебрегать состоянием. Деньги — независимость, сила, оружие. А оружие никто не бросает во
время войны, хотя бы оно и было неприятельское, Даже ржавое. Рабство нищеты страшно, я изучил его во всех видах, живши годы с людьми, которые спаслись, в чем были, от политических кораблекрушений. Поэтому я
считал справедливым и необходимым принять все меры, чтоб вырвать что можно из медвежьих лап русского правительства.
Поль-Луи Курье уже заметил в свое
время, что палачи и прокуроры становятся самыми вежливыми людьми. «Любезнейший палач, — пишет прокурор, — вы меня дружески одолжите, приняв на себя труд, если вас это не обеспокоит, отрубить завтра утром голову такому-то». И палач торопится отвечать, что «он
считает себя счастливым, что такой безделицей может сделать приятное г. прокурору, и остается всегда готовый к его услугам — палач». А тот — третий, остается преданным без головы.
Я всегда, еще со
времени моей высылки из России в 1922 году, имел международную ориентацию советскую и всякую интервенцию
считал преступной.
В то
время меня уже
считали «идеалистом», проникнутым метафизическими исканиями.
Я
считал это борьбой за эмансипацию духа, долгое
время подавленного.
Я
считаю своей слабостью, что в период моей близости к движению умов и душ того
времени у меня несколько ослабел и отодвинулся на второй план присущий мне социальный интерес.
В это
время, перед ссылкой, я познакомился с человеком, который остался моим другом на всю жизнь, быть может, единственным другом, и которого я
считаю одним из самых замечательных и лучших людей, каких мне приходилось встречать в жизни.
Проблему
времени я
считаю основной проблемой философии, особенно философии экзистенциальной.