Неточные совпадения
— Вот, я даже записала два, три его
парадокса, например: «Торжество социальной справедливости
будет началом духовной смерти людей». Как тебе нравится? Или: «Начало и конец жизни — в личности, а так как личность неповторима, история — не повторяется». Тебе скучно? — вдруг спросила она.
Книга г-на Геденштрома издана в 1830 году; может
быть, автор с тех пор и сам отказался от своего
парадокса.
По такому
парадоксу можете заключить, господа, и о всем остальном, что изволит провозглашать и что намерен еще, может
быть, провозгласить наш милый эксцентрик и парадоксалист Иван Федорович.
Можно даже высказать такой
парадокс: славянофилы, взгляды которых, кстати сказать, я в большей части не разделяю,
были первыми русскими европейцами, так как они пытались мыслить по-европейски, самостоятельно, а не подражать западной мысли, как подражают дети.
А вот и обратная сторона
парадокса: западники оставались азиатами, их сознание
было детское, они относились к европейской культуре так, как могли относиться только люди, совершенно чуждые ей, для которых европейская культура
есть мечта о далеком, а не внутренняя их сущность.
Парадокс в том, что высшая человечность божественна и вместе с тем это
есть обнаружение человека и человечности.
У С. Франка в его знаменитых «
Парадоксах» первая глава носит характерное заглавие: «Никто не знает, что
есть Бог».
Что таинства эти не оставались одной внешней символикой, но
были и некоторым мистическим действом, переживались религиозно, в этом не может
быть никакого сомнения, — вне этого предположения вся история религии превращается в нелепость или
парадокс.
Парадокс моего существования в том, что,
будучи асоциален и антисоциален в одном смысле, в другом смысле я
был очень социален, так как стремился к социальной правде и справедливости, к социальному освобождению, к братской общности людей.
Я это выразил недавно в
парадоксе: субъективное объективно, объективное же субъективно, ибо субъект
есть создание Бога, объект же
есть создание субъекта.
Время
есть величайшая метафизическая тайна и сплошной
парадокс.
Слова мои покажутся
парадоксом… Тогда царило крепостничество, а теперь мужик вольный. Конечно! Но власть чувствовалась тогда всеми: и нами не меньше, чем мужиками. Это
была цепь из разных степеней государственной, общественной и домашней иерархии.
— Я не послал письма. Она решила не посылать. Она мотивировала так: если пошлю письмо, то, конечно, сделаю благородный поступок, достаточный, чтоб смыть всю грязь и даже гораздо больше, но вынесу ли его сам? Ее мнение
было то, что и никто бы не вынес, потому что будущность тогда погибла и уже воскресение к новой жизни невозможно. И к тому же, добро бы пострадал Степанов; но ведь он же
был оправдан обществом офицеров и без того. Одним словом —
парадокс; но она удержала меня, и я ей отдался вполне.
— Любовь и уважение не могут
быть родовыми, а только благоприобретенными! — щеголял он дешевым
парадоксом.
Парадокс освобождения заключается в том, что, для того чтобы сохранить свободу и бороться за свободу, нужно уже в каком-то смысле
быть свободным, иметь свободу в себе.
Парадокс зла заключается в том, что зло
есть бессмыслица, отпадение от Смысла и поругание Смысла, и вместе с тем зло должно иметь и положительный смысл, если Смыслу, т. е. Богу, принадлежит последнее слово в бытии.
Парадокс зла заключается в том, что или зло находится в руке Божьей и зависит от Бога, и тогда оно нужно для целей добра, или зло не зависит от Бога и Бог бессилен перед злом, и тогда добро не
есть окончательная онтологическая сила.
Явление Христа
есть ответ на вопрошание, на трагическое столкновение и
парадокс.
Тайна Христа-Богочеловека
есть разрешение
парадокса свободы и благодати, но она не поддастся рационализации.
Но «необходимость свободы»
есть противоречие и
парадокс.
Это
есть основной
парадокс этики, в котором
есть эзотерическая и экзотерическая стороны.
Это и
есть основной
парадокс этики.
Совершенное отрицание хилиастической идеи
есть отрицание самого
парадокса, все переносится в вечность, в потусторонность, во времени же, в посюсторонности, остается мир внебожественный и изгнанный из рая.
И
парадокс в том, что закон сковывает энергию добра, он не хочет, чтобы добро
было понятно как энергия, ибо тогда мир уходит из-под его власти.
Это
есть в новой форме поставленный все тот же
парадокс зла.
Апокалипсис
есть не подлежащий рационализированию
парадокс времени и вечности.
Павла в духе аномизма, т. е. совершенного отрицания закона,
было бы отрицанием основной антиномии этики, отрицанием
парадокса законнической этики.
Основное положение этики, понявшей
парадокс добра и зла, может
быть так формулировано: поступай так, как будто бы ты слышишь Божий зов и призван в свободном и творческом акте соучаствовать в Божьем деле, раскрывай в себе чистую и оригинальную совесть, дисциплинируй свою личность, борись со злом в себе и вокруг себя, но не для того, чтобы оттеснять злых и зло в ад и создавать адское царство, а для того, чтобы реально победить зло и способствовать просветлению и творческому преображению злых.
Эти нравственные
парадоксы непреодолимы в сознании, они должны
быть изжиты.
Это
есть величайший
парадокс смерти.
Парадокс, связанный с греховностью человеческой природы, с чрезвычайной остротой
был выражен К. Леонтьевым.
Но
парадокс тут в том, что объективированный Бог
есть Бог отчужденный от человека и над ним господствующий и вместе с тем Бог, созданный ограниченностью человека и отражающий эту ограниченность.
Парадокс времени тут заключается в том, что конец истории мыслят во времени, в то время как конец истории
есть конец времени, то
есть конец времени исторического.
Есть прорывы, разрывы, бездны,
парадоксы,
есть трансцензусы.
И смерть для личности
есть величайший
парадокс в её судьбе.
Это
парадокс человеческого существования: любовь
есть стремление к полноте, и в ней
есть смертельное жало, любовь
есть борьба за бессмертие, и эрос смертоносен.
Это
есть самое яркое подтверждение того
парадокса, что объективное субъективно, субъективное же объективно, если употреблять эту устаревшую терминологию.
Что из того, что лишь толщиною ножа отделены мы от другой стороны Нулевого Утеса. Нож — самое прочное, самое бессмертное, самое гениальное из всего, созданного человеком. Нож —
был гильотиной, нож — универсальный способ разрешить все узлы, и по острию ножа идет путь
парадоксов — единственно достойный бесстрашного ума путь…
— Постой, постой, — возразил Берсенев. — Это
парадокс. Если ты не
будешь сочувствовать красоте, любить ее всюду, где бы ты ее ни встретил, так она тебе и в твоем искусстве не дастся. Если прекрасный вид, прекрасная музыка ничего не говорят твоей душе, я хочу сказать, если ты им не сочувствуешь…
Если бы моей задачей
было доказать, как невозможно учение коммунизма, основываемое Толстым на божественных
парадоксах (sic), которые могут
быть истолковываемы только на основании исторических принципов в согласии со всеми методами учения Христа, — это потребовало бы более места, чем я имею в своем распоряжении».
В этом основной
парадокс духа — он
есть эманация Божества и он может давать ответ Божеству, который не от Божества исходит.
Это
есть основной
парадокс страдания и креста.
Парадокс тут в том, что в мистическом опыте
есть стояние перед трансцендентным и переживание трансцендентного, но трансцендентное в нем имманентно, самое различие между трансцендентным и имманентным снимается, и это совсем не означает поглощения божественного человеческим.
Мне лично
было как-то странно слышать эти слова именно от Пепки с его рафинированным индиферентизмом и органическим недоверием к каждому большому слову. В нем это недоверие прикрывалось целым фейерверком каких-то бурных
парадоксов, афоризмов и полумыслей, потому что Пепко всегда держал камень за пазухой и относился с презрением как к другим, так и к самому себе.
До того дошло, что даже от серьезных людей случается такие отзывы слышать: мерзавец, но на правильной стезе стоит. Удивляюсь, как может это
быть, чтоб мерзавец стоял на правильной стезе. Мерзавец — на всякой стезе мерзавец, и в
былое время едва ли кому-нибудь даже могло в голову прийти сочинить притчу о мерзавце, на доброй стезе стоящем. Но, повторяю: подавляющие обстоятельства в такой степени извратили все понятия, что никакие
парадоксы и притчи уже не кажутся нам удивительными.
«Стригуны» молчали; они понимали, что слова Собачкина очень последовательны и что со стороны логики под них нельзя иголки подточить; но в то же время чувствовали, что в них
есть что-то такое неловкое, как будто похожее на
парадокс.
Можно
было бы высказать
парадокс: символизм
есть жажда преодоления символизма, превращение символической культуры в онтологическую культуру, в которой достижимы
были бы не символы последней реальности, а сама последняя реальность.
При этом он становился дьявольски, невыносимо остроумен и саркастичен, и порой, когда мне некуда
было скрыться в периоды его мизантропии, я совершенно изнемогал под градом его
парадоксов и начинал, право же, чувствовать себя действительно ниже всякого скота, в то время как какая-нибудь собака со спиной, перешибленной поленом досужего бездельника, казалась мне чуть не сознательным страдальцем и философом.
Это —
парадокс, который должен
быть понят до конца.
«Да, — продолжал он размышлять, — вот она, судьба будущего человека. Она поставила уже мальчишку на дорогу. Тятька и посельщик… Две координаты будущей жизни… Любовь сына, послушание отцу — две добродетели, из которых может выработаться целая система пороков. Житейский
парадокс, и этот
парадокс,
быть может, воплотится в какую-нибудь мрачную фигуру, которая возникнет из этого мальчика с такими синими глазами…»