Неточные совпадения
Вздохнул Савелий… — Внученька!
А внученька! — «Что,
дедушка?»
— По-прежнему взгляни! —
Взглянула я по-прежнему.
Савельюшка засматривал
Мне в очи; спину старую
Пытался разогнуть.
Совсем
стал белый
дедушка.
Я обняла старинушку,
И долго у креста
Сидели мы и плакали.
Я деду горе новое
Поведала свое…
Да тут беда подсунулась:
Абрам Гордеич Ситников,
Господский управляющий,
Стал крепко докучать:
«Ты писаная кралечка,
Ты наливная ягодка…»
— Отстань, бесстыдник! ягодка,
Да бору не того! —
Укланяла золовушку,
Сама нейду на барщину,
Так в избу прикатит!
В сарае, в риге спрячуся —
Свекровь оттуда вытащит:
«Эй, не шути с огнем!»
— Гони его, родимая,
По шее! — «А не хочешь ты
Солдаткой быть?» Я к
дедушке:
«Что делать? Научи...
Налив стаканчик
дедушке,
Опять пристали странники:
«Уважь! скажи нам, Власушка,
Какая тут
статья?»
— Да пустяки!
Варавка схватил его и
стал подкидывать к потолку, легко, точно мяч. Вскоре после этого привязался неприятный доктор Сомов, дышавший запахом водки и соленой рыбы; пришлось выдумать, что его фамилия круглая, как бочонок. Выдумалось, что
дедушка говорит лиловыми словами. Но, когда он сказал, что люди сердятся по-летнему и по-зимнему, бойкая дочь Варавки, Лида, сердито крикнула...
Это было очень оглушительно, а когда мальчики кончили петь,
стало очень душно. Настоящий Старик отирал платком вспотевшее лицо свое. Климу показалось, что, кроме пота, по щекам деда текут и слезы. Раздачи подарков не
стали дожидаться — у Клима разболелась голова. Дорогой он спросил
дедушку...
Вскоре Коську
стали водить нищенствовать за ручку — перевели в «пешие стрелки». Заботился о Коське
дедушка Иван, старик ночлежник, который заботился о матери, брал ее с собой на все лето по грибы. Мать умерла, а ребенок родился 22 февраля, почему и окрестил его
дедушка Иван Касьяном.
Несколько вечеров подряд она рассказывала историю отца, такую же интересную, как все ее истории: отец был сыном солдата, дослужившегося до офицеров и сосланного в Сибирь за жестокость с подчиненными ему; там, где-то в Сибири, и родился мой отец. Жилось ему плохо, уже с малых лет он
стал бегать из дома; однажды
дедушка искал его по лесу с собаками, как зайца; другой раз, поймав,
стал так бить, что соседи отняли ребенка и спрятали его.
Поселились они с матерью во флигеле, в саду, там и родился ты, как раз в полдень — отец обедать идет, а ты ему встречу. То-то радовался он, то-то бесновался, а уж мать — замаял просто, дурачок, будто и невесть какое трудное дело ребенка родить! Посадил меня на плечо себе и понес через весь двор к
дедушке докладывать ему, что еще внук явился, — дедушко даже смеяться
стал: «Экой, говорит, леший ты, Максим!»
Уже вскоре после приезда, в кухне во время обеда, вспыхнула ссора: дядья внезапно вскочили на ноги и, перегибаясь через стол,
стали выть и рычать на
дедушку, жалобно скаля зубы и встряхиваясь, как собаки, а дед, стуча ложкой по столу, покраснел весь и звонко — петухом — закричал...
Другой раз стрелок всадил несколько дробин в ногу
дедушке; дед рассердился, подал прошение мировому [Мировой — мировой судья, разбиравший мелкие гражданские и уголовные дела.],
стал собирать в улице потерпевших и свидетелей, но барин вдруг исчез куда-то.
Когда я выздоровел, мне
стало ясно, что Цыганок занимает в доме особенное место:
дедушка кричал на него не так часто и сердито, как на сыновей, а за глаза говорил о нем, жмурясь и покачивая головою...
Я помню эту «беду»: заботясь о поддержке неудавшихся детей,
дедушка стал заниматься ростовщичеством, начал тайно принимать вещи в заклад. Кто-то донес на него, и однажды ночью нагрянула полиция с обыском. Была великая суета, но всё кончилось благополучно; дед молился до восхода солнца и утром при мне написал в святцах эти слова.
— Даст ему дед пятишницу, он на три рубля купит, а на десять украдет, — невесело говорила она. — Любит воровать, баловник! Раз попробовал, — ладно вышло, а дома посмеялись, похвалили за удачу, он и взял воровство в обычай. А
дедушка смолоду бедности-горя до́сыта отведал — под старость жаден
стал, ему деньги дороже детей кровных, он рад даровщине! А Михайло с Яковом…
Но теперь я решил изрезать эти святцы и, когда дед отошел к окошку, читая синюю, с орлами, бумагу, я схватил несколько листов, быстро сбежал вниз, стащил ножницы из стола бабушки и, забравшись на полати, принялся отстригать святым головы. Обезглавил один ряд, и —
стало жалко святцы; тогда я начал резать по линиям, разделявшим квадраты, но не успел искрошить второй ряд — явился
дедушка, встал на приступок и спросил...
Грамота давалась мне легко,
дедушка смотрел на меня всё внимательнее и все реже сек, хотя, по моим соображениям, сечь меня следовало чаще прежнего:
становясь взрослее и бойчей, я гораздо чаще
стал нарушать дедовы правила и наказы, а он только ругался да замахивался на меня.
Мать отца померла рано, а когда ему минуло девять лет, помер и
дедушка, отца взял к себе крестный — столяр, приписал его в цеховые города Перми и
стал учить своему мастерству, но отец убежал от него, водил слепых по ярмаркам, шестнадцати лет пришел в Нижний и
стал работать у подрядчика — столяра на пароходах Колчина. В двадцать лет он был уже хорошим краснодеревцем, обойщиком и драпировщиком. Мастерская, где он работал, была рядом с домами деда, на Ковалихе.
Не по
дедушке Василий Федулыч пошел, иного
стал духу, иссякло в нем древлее благочестие!..
— Дай Бог нашему дитяти на ножки
стати,
дедушку величати, отца с матерью почитати, расти да умнеть, ума-разума доспеть. А вы, гости, пейте-попейте, бабушке кладите по копейке, было б ей на чем с крещеным младенчиком вас поздравлять, словом веселым да сладким пойлом утешать.
А после того
стала вино разносить. Сначала поднесла молчавшему Василью Борисычу, потом
дедушке новорожденного, а затем гостям по их старшинству. И опять на поднос деньги ей клали, хоть и не столько, как за кашу. Опорожнили гости стаканчики, хозяину мало того.
— Нечистый,
стало быть, вон из утробы просится, — шутит
дедушка.
Уже в семье
дедушки Порфирия Васильича, когда она еще была «в девках», ее не любили и называли варваркой; впоследствии же, когда она вышла замуж и
стала жить на своей воле, репутация эта за ней окончательно утвердилась.
Живет заволжанин хоть в труде, да в достатке. Сысстари за Волгой мужики в сапогах, бабы в котах. Лаптей видом не видано, хоть слыхом про них и слыхано. Лесу вдоволь, лыко нипочем, а в редком доме кочедык найдешь. Разве где такой
дедушка есть, что с печки уж лет пяток не слезает, так он, скуки ради, лапотки иной раз ковыряет, нищей братье подать либо самому обуться, как
станут его в домовину обряжать. Таков обычай: летом в сапогах, зимой в валенках, на тот свет в лапотках…
Стал в путь собираться, домашние спрашивают: «Куда,
дедушка?..» Молчит, никому не сказывает, вот как сейчас было читано, чтоб, значит, никому не поведать…
Дедушки я
стал бояться еще более.
В самом деле, скоро пришел отец, поцеловал нас, перекрестил и сказал: «Не
стало вашего
дедушки», — и горько заплакал; заплакали и мы с сестрицей.
Скоро я заметил, что
стали решительно сбираться в Оренбург и что сам
дедушка торопил отъездом, потому что путь был не близкий.
Всего больше я боялся, что
дедушка станет прощаться со мной, обнимет меня и умрет, что меня нельзя будет вынуть из его рук, потому что они окоченеют, и что надобно будет меня вместе с ним закопать в землю…
Мне
стало еще страшнее; но Параша скоро воротилась и сказала, что
дедушка начал было томиться, но опять отдохнул.
Потом она
стала сама мне рассказывать про себя: как ее отец и мать жили в бедности, в нужде, и оба померли; как ее взял было к себе в Багрово покойный мой и ее родной
дедушка Степан Михайлович, как приехала Прасковья Ивановна и увезла ее к себе в Чурасово и как живет она у ней вместо приемыша уже шестнадцать лет.
Мать подумала и отвечала: «Они вспомнили, что целый век были здесь полными хозяйками, что теперь настоящая хозяйка — я, чужая им женщина, что я только не хочу принять власти, а завтра могу захотеть, что нет на свете твоего
дедушки — и оттого
стало грустно им».
Не слушала таких речей молода купецка дочь, красавица писаная, и
стала молить пуще прежнего, клясться, божиться и ротитися, что никакого на свете страшилища не испугается и что не разлюбит она своего господина милостивого, и говорит ему таковые слова: «Если ты стар человек — будь мне
дедушка, если середович — будь мне дядюшка, если же молод ты — будь мне названой брат, и поколь я жива — будь мне сердечный друг».
Дедушка с бабушкой стояли на крыльце, а тетушка шла к нам навстречу; она
стала уговаривать и ласкать меня, но я ничего не слушал, кричал, плакал и старался вырваться из крепких рук Евсеича.
В несколько дней я как будто переродился;
стал жив, даже резов; к
дедушке стал бегать беспрестанно, рассказывать ему всякую всячину и сейчас попотчевал его чтением «Детского чтения», и все это
дедушка принимал благосклонно; угрюмый старик также как будто
стал добрым и ласковым стариком.
Говорили много в этом роде; но
дедушка как будто не слушал их, а сам так пристально и добродушно смотрел на меня, что робость моя
стала проходить.
Мне было жаль
дедушки, но совсем не хотелось видеть его смерть или быть в другой комнате, когда он, умирая,
станет плакать и кричать.
Он добрый, ты должен любить его…» Я отвечал, что люблю и, пожалуй, сейчас опять пойду к нему; но мать возразила, что этого не нужно, и просила отца сейчас пойти к
дедушке и посидеть у него: ей хотелось знать, что он
станет говорить обо мне и об сестрице.
Возвращение домой мужа Стефания Павловна отпраздновала роскошным завтраком, который прошел очень оживленно. Николай Леопольдович под конец, выпив вина,
стал даже шутить, передразнивая поведение на суде Арефьева, копируя манеру давать показания «
дедушки» Милашевича, Охотникова, Зыковой и князя Шестова.
Кашин, Охотников, «
дедушка» Милашевич, не говоря уже о князе Шестове и Зыковой, бывших при Стефании Павловне почти безотлучно,
стали часто по вечерам собираться к ней, играли в карты, выпивали, закусывали и слушали ободряющие речи Николая Николаевича Арефьева.
Голос у
дедушки оборвался и захлебнулся. Слезы опять потекли по глубоким, коричневым от загара морщинам. Сергей, который слушал ослабевшего старика молча, с плотно сжатыми бровями, бледный от волнения, вдруг взял его под мышки и
стал подымать.
Суета на балконе затихла. Барыня с мальчиком и господин в золотых очках подошли к самым перилам; остальные почтительно остановились на заднем плане. Из глубины сада пришел садовник в фартуке и
стал неподалеку от
дедушки. Откуда-то вылезший дворник поместился позади садовника. Это был огромный бородатый мужчина с мрачным, узколобым, рябым лицом. Одет он был в новую розовую рубашку, по которой шли косыми рядами крупные черные горошины.
Было далеко за полночь, когда Сергей, лежавший на полу рядом с
дедушкой, осторожно поднялся и
стал бесшумно одеваться. Сквозь широкие окна лился в комнату бледный свет месяца, стелился косым, дрожащим переплетом по полу и, падая на спящих вповалку людей, придавал их лицам страдальческое и мертвое выражение.
— Глупости ты выдумываешь!.. Вернется, — сказал
дедушка. Однако он быстро встал на ноги и
стал кричать собаку сердитым, сиплым от сна, старческим фальцетом...
Кроме «Старого знакомого», Н.И. Пастухов подписывал иногда свои
статьи «
Дедушка с Арбата» — в память, видимо, того времени, когда он, приехав в Москву, жил по разным квартирам в арбатских переулках.
Мальчик в штанах. Отец мой сказывал, что он от своего
дедушки слышал, будто в его время здешнее начальство ужасно скверно ругалось. И все тогдашние немцы до того от этого загрубели, что и между собой
стали скверными словами ругаться. Но это было уж так давно, что и старики теперь ничего подобного не запомнят.
Папа относился к
дедушке с глубокою почтительностью и нежною благодарностью. Когда
дедушка приезжал к нам, — вдруг он, а не папа,
становился главным лицом и хозяином всего нашего дома. Маленький я был тогда, но и я чувствовал, Что в дом наш вместе с
дедушкою входил странный, старый, умирающий мир, от которого мы уже ушли далеко вперед.
Я родился в январе, Юля — в июле. Мне было семь лет, Юле пять. Настал июль. Юле
стало шесть лет.
Дедушка спросил...
—
Дедушка, коли все тебе ведомо, ты,
стало быть, знаешь, что Вяземский не погубит тебя, что он лежит теперь на дороге, изрубленный. Не его боюсь,
дедушка, боюсь опричников и холопей княжеских… ради пречистой богородицы,
дедушка, укрой меня!
— Ты говорил вчера,
дедушка, что ты хил, и глух, и глуп
стал? — спросил Григорий Александрович.
Тогда он сказал мне, что знал мамашу и
дедушку и… тут я
стала говорить.
Мамаша все говорила, что идет к
дедушке и чтоб я вела ее, а уж давно
стала ночь.