Неточные совпадения
Немного подальше, в самой глуши заброшенного и одичалого малинника, стояла беседка, прехитро раскрашенная внутри, но до того
ветхая и дряхлая снаружи, что, глядя на нее,
становилось жутко.
Я не
стал расспрашивать моего верного спутника, зачем он не повез меня прямо в те места, и в тот же день мы добрались до матушкина хуторка, существования которого я, признаться сказать, и не подозревал до тех пор. При этом хуторке оказался флигелек, очень
ветхий, но нежилой и потому чистый; я провел в нем довольно спокойную ночь.
Переступив за незнакомый порог и нашед в новом своем жилище суматоху, он вздохнул о
ветхой лачужке, где в течение осьмнадцати лет все было заведено самым строгим порядком;
стал бранить обеих своих дочерей и работницу за их медленность и сам принялся им помогать.
Дуб повернул и
стал держаться лесистого берега. На берегу виднелось кладбище:
ветхие кресты толпились в кучку. Ни калина не растет меж ними, ни трава не зеленеет, только месяц греет их с небесной вышины.
Вся ткань человеческого существа
стала непохожей на
ветхую, языческую ткань.
Ветхий потолок и дырявые стены карцера в обилии пропускали дождевую воду. Александров лег спать, закутавшись в байковое одеяло, а проснулся при первых золотых лучах солнца весь мокрый и дрожащий от холода, но все-таки здоровый, бодрый и веселый. Отогрелся он окончательно лишь после того, как сторожевой солдат принес ему в медном чайнике горячего и сладкого чая с булкой, после которых еще сильнее засияло прекрасное, чистое, точно вымытое небо и еще сладостнее
стало греть горячее восхитительное солнце.
«Питаться акридами» — питаться скудно.], а
ветхий зовет в кабак; в нас же новый Адам говорит, что надобно голову свою положить за то, чтобы на место торгаша
стал работник, долой к черту всякий капитал и всякий внешний авторитет, а
ветхому Адаму все-таки хочется душить своего брата, ездить в карете и поклоняться сильным мира сего.
Он повернулся и быстро пустился назад по той же дороге; взойдя на двор, он, не будучи никем замечен, отвязал лучшую лошадь, вскочил на нее и пустился снова через огород, проскакал гумно, махнул рукою удивленной хозяйке, которая еще стояла у дверей овина, и, перескочив через
ветхий, обвалившийся забор, скрылся в поле как молния; несколько минут можно было различить мерный топот скачущего коня… он постепенно
становился тише и тише, и наконец совершенно слился с шепотом листьев дубравы.
— Очнись, государыня, муж твой цел будет, а разве только старого деда нашего Мароя
ветхую кожу
станет палач терзать и доброчестное лицо его клеймом обесчестит, но быть тому только разве после моей смерти! — и с этим словом перекрестился, выступил и пошел.
За ними потянулись длинные желтые и серые заборы,
стали встречаться совсем
ветхие избенки вместо богатых домов и вместе с тем колоссальные здания под фабриками, уродливые, почерневшие, красные, с длинными трубами.
— А ты, раба Христова, послушай, что прочитаю, тогда и узнаешь, какими способами невидимый град Китеж возможно узрети… — молвил старик и, вынув из-за пазухи
ветхую тетрадку,
стал читать по ней...
Поэтому-то оно и до сих пор не
стало для нас исполнившимся и в этом смысле обветшавшим преданием, «
ветхим заветом», и этим, быть может, и объясняется то непонятное и загадочное обаяние, которое оно сохраняет над душами и в христианскую эпоху (чего ведь нельзя в этом же смысле сказать о
Ветхом Завете).
Он совершенно заместил собой «
ветхого Адама» и
стал «новым Адамом» для всего человечества [«Так и написано: первый человек Адам
стал душею живущею; а последний Адам есть дух животворящий…
«Кто припомнит богоснисхождения в
Ветхом Завете и считает в нем божественные явления не за простые басни, тот не
станет отрицать всяческую реальность и в теофаниях язычества.
Дуня и про деревню свою
стала позабывать в присутствии Наташи. И самая мечта, лелеемая с детства, которою жила до появления Наташи здесь, в приюте, Дуня, мечта вернуться к милой деревеньке, посетить родимую избушку, чудесный лес, поля,
ветхую церковь со старой колоколенкой, — самая мечта эта скрылась, как бы улетела из головы Дуни.
Я
стал выведывать у него причины, побудившие его на такой серьезный и смелый шаг, как перемена религии, но он твердил мне только одно, что «Новый завет есть естественное продолжение
Ветхого» — фразу, очевидно, чужую и заученную и которая совсем не разъясняла вопроса.
Само христианство, некогда молодое, новое, революционное,
стало дряхлым и
ветхим.
И он опять
стал толковать о том, что Новый завет есть естественное продолжение
Ветхого, что иудаизм отжил свой век. Подбирая фразы, он как будто старался собрать все силы своего убеждения и заглушить ими беспокойство души, доказать себе, что, переменив религию отцов, он не сделал ничего страшного и особенного, а поступил, как человек мыслящий и свободный от предрассудков, и что поэтому он смело может оставаться в комнате один на один со своею совестью. Он убеждал себя и глазами просил у меня помощи…