Неточные совпадения
Катерина Ивановна взяла Лидочку,
сняла со стула мальчика и, отойдя в
угол к печке, стала на колени, а детей поставила на колени перед собой.
Потом он мел — не всякий день, однако ж, — середину комнаты, не добираясь до
углов, и обтирал пыль только с того стола, на котором ничего не стояло, чтоб не
снимать вещей.
С молитвой поставив свой посох в
угол и осмотрев постель, он стал раздеваться. Распоясав свой старенький черный кушак, он медленно
снял изорванный нанковый зипун, тщательно сложил его и повесил на спинку стула. Лицо его теперь не выражало, как обыкновенно, торопливости и тупоумия; напротив, он был спокоен, задумчив и даже величав. Движения его были медленны и обдуманны.
Место тяги было недалеко над речкой в мелком осиннике. Подъехав к лесу, Левин слез и провел Облонского на
угол мшистой и топкой полянки, уже освободившейся от снега. Сам он вернулся на другой край к двойняшке-березе и, прислонив ружье к развилине сухого нижнего сучка,
снял кафтан, перепоясался и попробовал свободы движений рук.
Мы вошли в дом. Молодой малый, в длинном кафтане из синего толстого сукна, встретил нас на крыльце. Радилов тотчас приказал ему поднести водки Ермолаю; мой охотник почтительно поклонился спине великодушного дателя. Из передней, заклеенной разными пестрыми картинами, завешенной клетками, вошли мы в небольшую комнатку — кабинет Радилова. Я
снял свои охотничьи доспехи, поставил ружье в
угол; малый в длиннополом сюртуке хлопотливо обчистил меня.
Передвинув языком папиросу из правого
угла рта в левый, он
снял телефонную трубку...
Город уже проснулся, трещит, с недостроенного дома
снимают леса, возвращается с работы пожарная команда, измятые, мокрые гасители огня равнодушно смотрят на людей, которых учат ходить по земле плечо в плечо друг с другом, из-за
угла выехал верхом на пестром коне офицер, за ним, перерезав дорогу пожарным, громыхая железом, поползли небольшие пушки, явились солдаты в железных шлемах и прошла небольшая толпа разнообразно одетых людей, впереди ее чернобородый великан нес икону, а рядом с ним подросток тащил на плече, как ружье, палку с национальным флагом.
Снимая пальто, Самгин отметил, что кровать стоит так же в
углу, у двери, как стояла там, на почтовой станции. Вместо лоскутного одеяла она покрыта клетчатым пледом. За кроватью, в ногах ее, карточный стол с кривыми ножками, на нем — лампа, груда книг, а над ним — репродукция с Христа Габриеля Макса.
В помещение под вывеской «Магазин мод» входят, осторожно и молча, разнообразно одетые, но одинаково смирные люди,
снимают верхнюю одежду, складывая ее на прилавки, засовывая на пустые полки; затем они, «гуськом» идя друг за другом, спускаются по четырем ступенькам в большую, узкую и длинную комнату, с двумя окнами в ее задней стене, с голыми стенами, с печью и плитой в
углу, у входа: очевидно — это была мастерская.
Самгин
снял шляпу, поправил очки, оглянулся: у окна, раскаленного солнцем, — широкий кожаный диван, пред ним, на полу, — старая, истоптанная шкура белого медведя, в
углу — шкаф для платья с зеркалом во всю величину двери; у стены — два кожаных кресла и маленький, круглый стол, а на нем графин воды, стакан.
Он был выпивши; наклонясь, чтоб
снять ботинки, он почти боднул головою бок Самгина. Клим поднялся, отодвигаясь в
угол, к двери.
«Куда, к черту, они засунули тушилку?» — негодовал Самгин и, боясь, что вся вода выкипит, самовар распаяется, хотел
снять с него крышку, взглянуть — много ли воды? Но одна из шишек на крышке отсутствовала, другая качалась, он ожег пальцы, пришлось подумать о том, как варварски небрежно относится прислуга к вещам хозяев. Наконец он догадался налить в трубу воды, чтоб погасить
угли. Эта возня мешала думать, вкусный запах горячего хлеба и липового меда возбуждал аппетит, и думалось только об одном...
Говоря, он сбросил пальто на стул, шапку метнул в
угол на диван, а ботики забыл
снять и этим усилил неприязненное чувство Самгина к нему.
Из окна конторы высунулось бледное, чернобородое лицо Захария и исчезло; из-за
угла вышли четверо мужиков, двое не торопясь
сняли картузы, третий — высокий, усатый — только прикоснулся пальцем к соломенной шляпе, нахлобученной на лицо, а четвертый — лысый, бородатый — счастливо улыбаясь, сказал звонко...
Плясать кончили, публика неистово кричала, аплодировала, китаец, взяв русалку под руку, вел ее в буфет, где тоже орали, как на базаре, китаец заглядывал в лицо Варвары, шептал ей что-то, лицо его нелепо расширялось, таяло, улыбался он так, что уши передвинулись к затылку. Самгин отошел в
угол, сел там и,
сняв маску, спрятал ее в карман.
Но уже доктор входил — важная фигура в медвежьей шубе, с длинными темными бакенбардами и с глянцевито выбритым подбородком. Ступив через порог, он вдруг остановился, как бы опешив: ему, верно, показалось, что он не туда зашел: «Что это? Где я?» — пробормотал он, не скидая с плеч шубы и не
снимая котиковой фуражки с котиковым же козырьком с своей головы. Толпа, бедность комнаты, развешанное в
углу на веревке белье сбили его с толку. Штабс-капитан согнулся перед ним в три погибели.
Нищенствуя, детям приходилось
снимать зимой обувь и отдавать ее караульщику за
углом, а самим босиком метаться по снегу около выходов из трактиров и ресторанов. Приходилось добывать деньги всеми способами, чтобы дома, вернувшись без двугривенного, не быть избитым. Мальчишки, кроме того, стояли «на стреме», когда взрослые воровали, и в то же время сами подучивались у взрослых «работе».
Я не успел помолиться на постоялом дворе; но так как уже не раз замечено мною, что в тот день, в который я по каким-нибудь обстоятельствам забываю исполнить этот обряд, со мною случается какое-нибудь несчастие, я стараюсь исправить свою ошибку:
снимаю фуражку, поворачиваясь в
угол брички, читаю молитвы и крещусь под курточкой так, чтобы никто не видал этого. Но тысячи различных предметов отвлекают мое внимание, и я несколько раз сряду в рассеянности повторяю одни и те же слова молитвы.
Я спрятался за
угол, а они пошли в конуру извозчика, полицейский
снял с правой руки перчатку и хлопал ею по ладони левой, говоря...
Вечером солон убил белку. Он
снял с нее шкурку, затем насадил ее на вертел и стал жарить, для чего палочку воткнул в землю около огня. Потом он взял беличий желудок и положил его на
угли. Когда он зарумянился, солон с аппетитом стал есть его содержимое. Стрелки начали плеваться, но это мало смущало солона. Он сказал, что белка — животное чистое, что она ест только орехи да грибки, и предлагал отведать этого лакомого блюда. Все отказались…
Вечером Дерсу угостил меня оленьим хвостом. Он насадил его на палочку и стал жарить на
углях, не
снимая кожи. Олений хвост (по-китайски лу-иба) представляет собой небольшой мешок, внутри которого проходит тонкий стержень. Все остальное пространство наполнено буровато-белой массой, по вкусу напоминающей не то мозги, не то печенку. Китайцы ценят олений хвост как гастрономическое лакомство.
Ольга Порфирьевна уже скончалась, но ее еще не успели
снять с постели. Миниатюрная головка ее, сморщенная, с обострившимися чертами лица, с закрытыми глазами, беспомощно высовывалась из-под груды всякого тряпья, наваленного ради тепла; у изголовья, на стуле, стоял непочатый стакан малинового настоя. В
углу, у образов, священник, в ветхой рясе, служил панихиду.
Наши глаза встретились, и я увидел, как в
углах губ урядника дрогнула легкая, но многозначительная улыбка. Я поднялся с места,
снял со стены ружье и подошел с ним к Евпсихию Африкановичу.
— Это-с? — повернулся тоже и Лебядкин. — Это от ваших же щедрот, в виде, так сказать, новоселья, взяв тоже во внимание дальнейший путь и естественную усталость, — умилительно подхихикнул он, затем встал с места и на цыпочках, почтительно и осторожно
снял со столика в
углу скатерть. Под нею оказалась приготовленная закуска: ветчина, телятина, сардины, сыр, маленький зеленоватый графинчик и длинная бутылка бордо; всё было улажено чисто, с знанием дела и почти щегольски.
Человек медленно
снял меховую куртку, поднял одну ногу, смахнул шапкой снег с сапога, потом то же сделал с другой ногой, бросил шапку в
угол и, качаясь на длинных ногах, пошел в комнату. Подошел к стулу, осмотрел его, как бы убеждаясь в прочности, наконец сел и, прикрыв рот рукой, зевнул. Голова у него была правильно круглая и гладко острижена, бритые щеки и длинные усы концами вниз. Внимательно осмотрев комнату большими выпуклыми глазами серого цвета, он положил ногу на ногу и, качаясь на стуле, спросил...
Обезумевший Калинович бросился к ней и, схватив ее за руки, начал ощупывать, как бы желая убедиться, не привидение ли это, а потом между ними прошла та немая сцена неожиданных и радостных свиданий, где избыток чувств не находит даже слов. Настенька, сама не зная, что делает,
снимала с себя бурнус, шляпку и раскладывала все это по разным
углам, а Калинович только глядел на нее.
Он ничего не сказал мне, но долго молча ходил по комнате, изредка поглядывая на меня с тем же просящим прощения выражением, потом достал из стола тетрадь, записал что-то в нее,
снял сюртук, тщательно сложил его, подошел к
углу, где висел образ, сложил на груди свои большие белые руки и стал молиться.
Или вечером сидишь один с сальной свечой в своей комнате; вдруг на секунду, чтоб
снять со свечи или поправиться на стуле, отрываешься от книги и видишь, что везде в дверях, по
углам темно, и слышишь, что везде в доме тихо, — опять невозможно не остановиться и не слушать этой тишины, и не смотреть на этот мрак отворенной двери в темную комнату, и долго-долго не пробыть в неподвижном положении или не пойти вниз и не пройти по всем пустым комнатам.
После этого нравоучения Родион Антоныч поднялся к себе наверх, в кабинет, бережно
снял камлотовую крылатку, повесил ее в
угол на гвоздик и посмотрел кругом взглядом человека, который что-то потерял и даже не может припомнить хорошенько, что именно.
И вот пошел он распорядиться насчет дружеского угощенья, а полковник
снял и поставил в
угол свою саблю, с подергиваньем поправился насчет шаровар, в силу старой кавалерийской привычки, расстегнул сюртук и в самой покойной позе погрузился в глубокое, мягкое кресло перед пылающим камином.
Бывало, влезет в лавку грузная фигура в чапане, надетом сверху полушубка,
снимет мохнатую шапку, перекрестится двумя перстами, глядя в
угол, где мерцает лампада, и стараясь не задевать глазами неосвященных икон, потом молча пощупает взглядом вокруг себя и скажет...
Она вышла сама и, полагая, что Жозеф снова удрал куда-нибудь за
угол, чтобы
снять с себя бороду и усы, стала всходить по освещенной лестнице, приготовляясь, в каком тоне встретить мужа, Павла Николаевича и Ропшина, если они дома.
Огонь охватывает весь
угол, где
снимают крышу, рвется из-под карниза и несется на нас, отрезая дорогу к лестнице.
Слышу гвалт, шум и вопли около жандарма, которого поднимают сторожа. Один с фонарем. Я переползаю под вагоном на противоположную сторону, взглядываю наверх и вижу, что надо мной вагон с быками, боковые двери которого заложены брусьями… Моментально, пользуясь темнотой, проползаю между брусьями в вагон, пробираюсь между быков — их оказалось в вагоне только пять — в задний
угол вагона, забираю у них сено,
снимаю пальто, посыпаю на него сено и, так замаскировавшись, ложусь на пол в
углу…
Откуда-то из-за
угла степенно вышел молодой татарин,
снял с головы подбитую лисьим мехом шапку, оскалил зубы и молча поклонился.
Они ехали в отдельном купе. Обоим было грустно и неловко. Она сидела в
углу, не
снимая шляпы, и делала вид, что дремлет, а он лежал против нее на диване, и его беспокоили разные мысли: об отце, об «особе», о том, понравится ли Юлии его московская квартира. И, поглядывая на жену, которая не любила его, он думал уныло: «Зачем это произошло?»
Входит Несчастливцев в дорожном платье,
снимает котомку и кладет в
угол, туда же ставит палку.
Старуха Сарра по-прежнему прыгала и приплясывала по земляному полу своей комнатки. Беко пошел в темный
угол, чтобы
снять с себя платье, единственное, может быть, которое имел. Моя голова кружилась и от едкого неприятного запаха, царившего в этом ужасном жилище, и от криков безумной. Едва получив узелок от Беко, я кивнула обоим и поспешно направилась к выходу.
Старик вошел в избу,
снял с себя шубу, поставил в передний
угол железную кружку с золотом, добыл из-за пазухи завернутый в бумагу динамит и потом уже помолился.
Илья повторил клятву, и тогда Яков отвёл его в
угол двора, к старой липе. Там он
снял со ствола искусно прикреплённый к нему кусок коры, и под нею в дереве открылось большое отверстие. Это было дупло, расширенное ножом и красиво убранное внутри разноцветными тряпочками и бумажками, свинцом от чая, кусочками фольги. В глубине этой дыры стоял маленький, литой из меди образок, а пред ним был укреплён огарок восковой свечи.
Во главе поджидавших печальную процессию находился и Павел Петрович с небольшою свитой на
углу Невского и Садовой. По приближении гроба государь
снял шляпу. В это время за спиной его раздалось громкое рыдание. Он обернулся и увидел, что генерал-майор Зайцев, бывший в итальянскую войну бригад-майором, плачет навзрыд.
Всюду моют, скребут, натирают, метут,
снимают в
углах паутину… Старшие и средние носят тяжелые ведра с водою, моют полы, двери, окна или тщательно оттирают медные заслонки у печей, дверные ручки и оконные задвижки.
В
углу барышник
снимал сапоги с загулявшего мастерового, окруженного «тетками», и торговался, тщательно осматривая голенищи и стараясь отодрать подошву.
Пользуясь тем, что она сидела в совершенно почти темном
углу ложи, маску свою она
сняла и, совершенно опустив в землю глаза, нетерпеливой рукой, сама, кажется, не замечая того, вертела свое домино до того, что изорвала даже его.
Если как-нибудь, вставая с кровати, ударится кто об
угол шкапа или стола и набежит на лбу гугля, то стоит только одну рюмочку выпить перед обедом — и все как рукой
снимет, в ту же минуту все пройдет, как будто вовсе не бывало.
Яков замолчал, поняв, что его слова не дойдут до Тихона. Он решил сказать Тихону о Носкове потому, что необходимо было сказать кому-либо о этом человеке; мысль о нём угнетала Якова более, чем всё происходящее. Вчера в городе к нему откуда-то из-за
угла подошёл этот кривоногий, с тупым лицом солдата,
снял фуражку и, глядя внутрь её, в подкладку, сказал...
— Учить всех, учить! — строго заявил Алексей,
сняв картуз, отирая вспотевший лоб и преждевременную лысину; она всползала от висков к темени острыми
углами, сильно удлинив его лицо.
Кружась, всплескивая руками, идет, в
угол, где ее постель, потом выходит оттуда,
сняв кофточку, — плечи у нее круглые, как пышки, — берет лампу со стола и скрывается в
углу.
Знахарка вошла, шептала над страждущим, плевала, лизала его, умывала и, намешав толченого
угля с водою, дала ему выпить эту воду, все продолжая шептать. Все мы уверяли, что с больного как рукою
сняло бешенство, и мы выпустили его.
Я
снял холст с мольберта и поставил его в
угол лицом к стене. Неудача сильно поразила меня. Помню, что я даже схватил себя за волосы. Мне казалось, что и жить-то не стоит, задумав такую прекрасную картину (а как она была хороша в моем воображении!) и не будучи в состоянии написать ее. Я бросился на кровать и с горя и досады старался заснуть.