Неточные совпадения
Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей
По-прежнему сердечный трепет
Произведут в груди моей;
Раскаяться во мне нет силы,
Мне галлицизмы будут милы,
Как прошлой юности грехи,
Как Богдановича стихи.
Но полно. Мне пора заняться
Письмом красавицы моей;
Я
слово дал, и что ж? ей-ей,
Теперь готов уж отказаться.
Я знаю: нежного
ПарниПеро не в моде в наши дни.
Услыша эти
слова, Чичиков, чтобы не сделать дворовых людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе с тем чувствуя, что держать Ноздрева было бесполезно, выпустил его руки. В это самое время вошел Порфирий и с ним Павлушка,
парень дюжий, с которым иметь дело было совсем невыгодно.
Ворота заскрыпели;
парень вышел с дубиною и пошел вперед, то указывая, то отыскивая дорогу, занесенную снеговыми сугробами. «Который час?» — спросил его Владимир. «Да уж скоро рассвенет», — отвечал молодой мужик. Владимир не говорил уже ни
слова.
И Дунька и Матренка бесчинствовали несказанно. Выходили на улицу и кулаками сшибали проходящим головы, ходили в одиночку на кабаки и разбивали их, ловили молодых
парней и прятали их в подполья, ели младенцев, а у женщин вырезали груди и тоже ели. Распустивши волоса по ветру, в одном утреннем неглиже, они бегали по городским улицам, словно исступленные, плевались, кусались и произносили неподобные
слова.
И до самого расхода с посиделок все на тот же голос, все такими же
словами жалобилась и причитала завидущая на чужое добро Акулина Мироновна. А девушки пели песню за песней, добры молодцы подпевали им. Не один раз выносила Мироновна из подполья зелена вина, но питье было неширокое, нешибкое, в карманах у
парней было пустовато, а в долг честная вдовица никому не давала.
К хороводу подойдет,
парни прочь идут, а девкам без них скучно, и ругают они писаря ругательски, но сторожась, втихомолку: «Принес-де леший Карпушку-захребетника!» Прозвище горького детства осталось за ним; при нем никто бы не посмел того
слова вымолвить, но заглазно все величали его мирским захребетником да овражным найденышем.
Не по нраву пришлись Чапурину
слова паломника. Однако сделал по его: и куму Ивану Григорьичу, и удельному голове, и Алексею шепнул, чтоб до поры до времени они про золотые прииски никому не сказывали. Дюкова учить было нечего, тот был со Стуколовым заодно. К тому же
парень был не говорливого десятка, в молчанку больше любил играть.
А кормя, норовят, чтобы
парень, ошпарив язык, глаза выпучил и
слова не мог бы промолвить.
А меж тем старики да молодые люди женатые, глядя на писаря в беседах девичьих, то и дело над ним издеваются. «Вишь какого, — судят промеж себя, — даровали нам начальника: ему бы возле подола сидеть, а не земски дела вершать. И девки-то плохи у нас, непутные: подпалили бы когда на су́прядках захребетнику бороду, осрамили б его, окаянного… Да и парни-то не лучше девчонок: намяли б ему хорошенько бока-то, как идет темной ночью домой с девичьих су́прядок. Право
слово, так».
Аксинье Захаровне братец хоть бы единое
слово наперед сказал: беру, мол,
парня в дом, — нет, сударыня.
— Про это что и говорить, — отвечал Пантелей. —
Парень — золото!.. Всем взял: и умен, и грамотей, и душа добрая… Сам я его полюбил. Вовсе не похож на других
парней — худого
слова аль пустошних речей от него не услышишь: годами молод, разумом стар… Только все же, сама посуди, возможно ль так приближать его?
Парень холостой, а у Патапа Максимыча дочери.
— Сначала речь про кельи поведи, не заметил бы, что мысли меняешь. Не то твоим
словам веры не будет, — говорила Фленушка. — Скажи: если, мол, ты меня в обитель не пустишь, я, мол, себя не пожалею: либо руки на себя наложу, либо какого ни на есть
парня возьму в полюбовники да «уходом» за него и уйду… Увидишь, какой тихонький после твоих речей будет… Только ты скрепи себя, что б он ни делал. Неровно и ударит: не робей, смело говори да строго, свысока.
— Сын его большой, — сказал Патап Максимыч. — Знатный
парень, умница, книгочей и рассудливый. А из себя видный да здоровый такой, загляденье. Одно
слово:
парень первый сорт.
Лука. И я скажу — иди за него, девонька, иди! Он —
парень ничего, хороший! Ты только почаще напоминай ему, что он хороший
парень, чтобы он, значит, не забывал про это! Он тебе — поверит… Ты только поговаривай ему: «Вася, мол, ты — хороший человек… не забывай!» Ты подумай, милая, куда тебе идти окроме-то? Сестра у тебя — зверь злой… про мужа про ее — и сказать нечего: хуже всяких
слов старик… И вся эта здешняя жизнь… Куда тебе идти? А
парень — крепкий…
— Это гадко, а не просто нехорошо.
Парень слоняется из дома в дом по барынькам да сударынькам, везде ему рады. Да и отчего ж нет? Человек молодой, недурен, говорить не дурак, — а дома пустые комнаты да женины капризы помнятся; эй, глядите, друзья, попомните мое
слово: будет у вас эта милая Зиночка ни девушка, ни вдова, ни замужняя жена.
Напрасно буду я заверять, что тут даже вопроса не может быть, — моего ответа не захотят понять и даже не выслушают, а будут с настойчивостью, достойною лучшей участи, приставать:"Нет, ты не отлынивай! ты говори прямо: нужны ли армии или нет?"И если я, наконец, от всей души, от всего моего помышления возопию:"Нужны!"и, в подтверждение искренности моих
слов, потребую шампанского, чтоб провозгласить тост за процветание армий и флотов, то и тогда удостоюсь только иронической похвалы, вроде:"ну, брат, ловкий ты
парень!"или:"знает кошка, чье мясо съела!"и т. д.
— Перестань ты думать-то напрасно, — уговаривала ее Аннушка где-нибудь в уголке, когда они отдыхали. — Думай не думай, а наша женская часть всем одна. Вон Аграфена Гущина из какой семьи-то была, а и то свихнулась. Нас с тобой и бог простит… Намедни мне машинист Кузьмич што говорил про тебя: «Славная, грит, эта Наташка». Так и сказал. Славный
парень, одно
слово: чистяк. В праздник с тросточкой по базару ходит, шляпа на ём пуховая…
— Это ты верно, батюшко: истварились наши бабы, набаловались и
парни тоже… От этого самого и и орду уходим, — говорил Тит. — Верное твое
слово.
Одно
слово, остроумный, живой
парень был.
Когда я еще был совсем маленьким, отец сильно увлекался садоводством, дружил с местным купцом-садоводом Кондрашовым. Иван Иваныч Кондратов. Сначала я его называл Ананас-Кокок, потом — дядя-Карандаш. Были парники, была маленькая оранжерея. Смутно помню теплый,
парной ее воздух, узорчатые листья пальм, стену и потолок из пыльных стекол, горки рыхлой, очень черной земли на столах, ряды горшочков с рассаженными черенками. И еще помню звучное, прочно отпечатавшееся в памяти
слово «рододендрон».
К счастию, начались каникулы, и она могла запереться в своей комнате. Но она очень хорошо понимала, что никакая изолированность не спасет ее."Пропала!" — в этом
слове заключалось все ее будущее. Признаки предстоящей гибели уже начали оказываться. В праздничные дни молодые сельские
парни гурьбою останавливались против ее окон и кричали...
Парень смотрел, разиня рот, и не говорил ни
слова.
Какой-то весельчак пошутил, что тогда и подушного платить не нужно, но другой молодой
парень, вслушиваясь в эти
слова, зашатался на месте, и вдруг, ни с того, ни с сего, стал наседать на колени.
— Я шучу, Ворсунька! — проговорил Володя;
слова вестового напомнили ему, что и он собирался послать денег матери. — Ты, брат, славный
парень! — прибавил он и вышел из каюты.
Клубный зал полон
парней и девчат, я запоздала на собрание, зачитывали анкеты, кончили и дали мне
слово.
Долго комсомолия аплодировала, волновалась и переговаривалась. Потом взошел на трибуну худощавый
парень с бледным лицом, — его Лелька мельком видала в ячейке. Говорил он глуховатым голосом, иногда не находя нужных
слов. Брови были сдвинутые, а тонкие губы — энергичные и недобрые.
— Нам этого мало. Мы, конечно, можем выгнать тебя с завода и закатать на принудительные работы. Но нам от этого никакой сладости не будет. Я бы тебя призвал исправиться, стать
парнем на ять, подучиться, узнать, что такое пятилетка. Ты мог бы быть первым на заводе, ведь ты —
парень молодой, красота смотреть, господь тебя, если бы он существовал, наградил мускулатурной силой… Что ты обо всем етим подумакиваешь? Даешь нам
слово исправиться?
— Правильно ты все это говорил, а слушать тебя было как-то… огорчительно. На тебя, я примечаю, какие-то особенные нужны
слова, контрольные. Наши
слова ты все и сам знаешь. — Он вздохнул. — Плохо,
парень, то, что слова-то наши ты знаешь, а вот пролетарских чувств наших не знаешь, даром, что сам пролетарий… Ну, товарищи, кто желает высказаться?
Куры, разрывшие грядки, собака, выпившая куриное яйцо, кошка, посетившая погреб, зависть к успеху дочери соседа у
парней, ревность к мужу — вся жизнь выносилась на улицу в резких криках, в обидных
словах и с яростным бесстыдством кликуш оплёвывалась желчью, обливалась грязью.
— Я те скажу, — ползли по кухне лохматые
слова, — был у нас в Кулигах — это рязанского краю —
парень, Федос Натрускин прозванием, числил себя умным, — и Москве живал, и запретили ему в Москве жить — стал, вишь, новую веру выдумывать.
Доктор ничего не отвечал, а только припал головой к больному
парню. Когда он взял его за руку, чтобы сосчитать пульс, больной с трудом открыл отяжелевшие веки, посмотрел на доктора мутным, бессмысленным взглядом и глухо прошептал всего одно
слово...
Больные — Кирило, пожилой мужик с песочной бородой, и Степа, молодой, безусый
парень с серым лицом, — лежали неподвижно, только можно было расслышать неровное, тяжелое дыханье. Доктор взглянул на Кирилу и покачал головой. Запекшиеся губы, полуоткрытый рот, провалившиеся глубоко глаза — все это было красноречивее
слов.
В красной рубахе, в бархатных шароварах — чистяк-парень, одно
слово.
Всех знает Савоська, всякого оценил и со всяким у него свое обхождение: кривого
парня, рыжего мужика и кое-кого из крестьян он приветливым
словом заметит, чахоточного мастерового с дьяконом не пошлет в воду, в случае ежели барка омелеет, и так далее.
— А ведь прежде Савоська не был пьяницей, барин… — заговорил он, точно стараясь что-то припомнить. — Нет, не был… Справный был мужик, одно
слово: чистяк-парень, хошь куды поверни. Да…
Парню уж давно за двадцать, смыслом его природа не обидела: по фабрике отцовской он лучше всех дело понимает, вперед знает, что требуется, кроме того и к наукам имеет наклонность, и искусства любит, «к скрипке оченно пристрастие имеет»,
словом сказать —
парень совершеннолетний, добрый и неглупый; возрос он до того, что уж и жениться собирается…
Лунёв слушал и молчал. Он почему-то жалел Кирика, жалел, не отдавая себе отчёта, за что именно жаль ему этого толстого и недалёкого
парня? И в то же время почти всегда ему хотелось смеяться при виде Автономова. Он не верил рассказам Кирика об его деревенских похождениях: ему казалось, что Кирик хвастает, говорит с чужих
слов. А находясь в дурном настроении, он, слушая речи его, думал...
— Григорий Литвинов, рубашка-парень, русская душа, рекомендую, — воскликнул Бамбаев, подводя Литвинова к человеку небольшого роста и помещичьего склада, с расстегнутым воротом, в куцей куртке, серых утренних панталонах и в туфлях, стоявшему посреди светлой, отлично убранной комнаты, — а это, — прибавил он, обращаясь к Литвинову, — это он, тот самый, понимаешь? Ну, Губарев, одним
словом.
— Нет, не вздор! — догматически замечает Куликов, до сих пор величаво молчавший. Это
парень с весом, лет под пятьдесят, чрезвычайно благообразного лица и с какой-то презрительно-величавой манерой. Он сознает это и этим гордится. Он отчасти цыган, ветеринар, добывает по городу деньги за лечение лошадей, а у нас в остроге торгует вином. Малый он умный и много видывал.
Слова роняет, как будто рублем дарит.
Это был молодой
парень, с круглым лицом, с тихим выражением глаз, очень неразговорчивый со всеми, а со мной не сказавший еще ни одного
слова и не обращавший на меня доселе никакого внимания со времени моего поступления в острог; я даже не знал, как его и зовут.
— Хорошо, уступаю и в этом. Ну, не клоповодством займется Толстолобов, а устройством… положим, хоть фаланстеров. Ведь Толстолобов
парень решительный — ему всякая штука в голову может прийти. А на него глядя, и Феденька Кротиков возопиет: а ну-тко я насчет собственности пройдусь! И тут же, не говоря худого
слова, декретирует: жить всем, как во времена апостольские живали! Как ты думаешь, ладно так-то будет?
— Тебя умудрил господь, Архип Кудимович; ты всю подноготную знаешь: лошадь ли сбежит, корова ли зачахнет, червь ли нападет на скотину, задумает ли
парень жениться, начнет ли молодица выкликать — все к тебе да к тебе с поклоном. Да и сам боярин, нет-нет, а скажет тебе ласковое
слово; где б ни пировали, Кудимович тут как тут: как, дескать, не позвать такого знахаря — беду наживешь!..
— Что ты это?! — даже с испугом воскликнул
парень и стал горячо и торопливо говорить ей какие-то
слова о красоте ее, о том, какая она ласковая, как ему жалко ее и как стыдно пред ней. А она слушала и все целовала его щеки, шею, голову и обнаженную грудь.
— Да, это лишнее! — подтвердил толстый
парень, пригласивший Фому к костру. — Зачем обидные
слова?
И сам первый расхохотался над своими
словами веселым и громким смехом. И Фома захохотал, чувствуя, как на него от костра или от
парня пахнуло весельем и теплом.
Парень смотрел на нее, чувствуя себя обезоруженным ее ласковыми
словами и печальной улыбкой. То холодное и жесткое, что он имел в груди против нее, — таяло в нем от теплого блеска ее глаз. Женщина казалась ему теперь маленькой, беззащитной, как дитя. Она говорила что-то ласковым голосом, точно упрашивала, и все улыбалась; но он не вслушивался в ее
слова.
— Эта встреча плохо отозвалась на судьбе Лукино, — его отец и дядя были должниками Грассо. Бедняга Лукино похудел, сжал зубы, и глаза у него не те, что нравились девушкам. «Эх, — сказал он мне однажды, — плохо сделали мы с тобой.
Слова ничего не стоят, когда говоришь их волку!» Я подумал: «Лукино может убить». Было жалко
парня и его добрую семью. А я — одинокий, бедный человек. Тогда только что померла моя мать.
Существование Алешки Пазухина не было тайной ни для кого в семье, хотя об этом никто не говорил ни
слова:
парень был подходящий, хорошей «природы», как говорила про себя степенная Татьяна Власьевна.
Я с грустью перечитывал эти
слова. Мне было шестнадцать лет, но я уже знал, как больно жалит пчела — Грусть. Надпись в особенности терзала тем, что недавно
парни с «Мелузины», напоив меня особым коктейлем, испортили мне кожу на правой руке, выколов татуировку в виде трех
слов: «Я все знаю». Они высмеяли меня за то, что я читал книги, — прочел много книг и мог ответить на такие вопросы, какие им никогда не приходили в голову.
— Что же, отказывайся, Бог с тобой, и без тебя проживу, не умру… Обалдел
парень, предложение сделал не весть кому… Не вязать же его мне, шалого, по рукам и ногам… Женись, дескать, женись…
Слово дал… Нет, брат, возьми ты свое
слово назад и убирайся к лешему…