Неточные совпадения
— Невыгодно! да через три года я буду получать двадцать тысяч годового дохода с этого именья. Вот оно как невыгодно! В пятнадцати верстах. Безделица! А земля-то какова? разглядите землю! Всё поемные места. Да я засею льну, да тысяч на пять одного льну отпущу; репой засею — на репе выручу тысячи четыре. А вон смотрите — по косогору рожь поднялась; ведь это все падаль. Он
хлеба не
сеял — я это знаю. Да этому именью полтораста тысяч, а не сорок.
— Ну, расспросите у него, вы увидите, что… [В рукописи четыре слова не разобрано.] Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде не найдете. Он мало того что знает, какую почву что любит, знает, какое соседство для кого нужно, поблизости какого леса нужно
сеять какой
хлеб. У нас у всех земля трескается от засух, а у него нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет; у него все играет две-три роли: лес лесом, а полю удобренье от листьев да от тени. И это во всем так.
С тех пор, как бабы начали
Рядиться в ситцы красные, —
Леса не подымаются,
А
хлеба хоть не
сей...
При таковом заведении неудивительно, что земледелие в деревне г. некто было в цветущем состоянии. Когда у всех худой был урожай, у него родился
хлеб сам-четверт; когда у других хороший был урожай, то у него приходил
хлеб сам-десять и более. В недолгом времени к двумстам душам он еще купил двести жертв своему корыстолюбию; и поступая с
сими равно, как и с первыми, год от году умножал свое имение, усугубляя число стенящих на его нивах. Теперь он считает их уже тысячами и славится как знаменитый земледелец.
Не слезы ли ты крестьян своих пьешь, когда они едят такой же
хлеб, как и мы? — говоря
сие, показывала она мне состав своего
хлеба.
Скосить и сжать рожь и овес и свезти, докосить луга, передвоить пар, обмолотить семена и
посеять озимое — всё это кажется просто и обыкновенно; а чтобы успеть сделать всё это, надо, чтобы от старого до малого все деревенские люди работали не переставая в эти три-четыре недели втрое больше, чем обыкновенно, питаясь квасом, луком и черным
хлебом, молотя и возя снопы по ночам и отдавая сну не более двух-трех часов в сутки. И каждый год это делается по всей России.
— Вчера там, — заговорила она, показав глазами на окно, — хоронили мужика. Брат его, знахарь, коновал, сказал… моей подруге: «Вот, гляди, человек
сеет, и каждое зерно, прободая землю, дает
хлеб и еще солому оставит по себе, а самого человека зароют в землю, сгниет, и — никакого толку».
— В кусочки, да! Хлебушка у них — ни поесть, ни
посеять. А в магазее
хлеб есть, лежит. Просили они на посев — не вышло, отказали им. Вот они и решили самосильно взять
хлеб силою бунта, значит. Они еще в среду хотели дело это сделать, да приехал земской, напугал. К тому же и день будний, не соберешь весь-то народ, а сегодня — воскресенье.
— Скажите, господин, правда, что налоги с нас решено не брать и на войну нашего брата не гонять, а чтоб воевали только одни казаки, нам же обязанность одна —
хлеб сеять?
— Да — как же, — обиженно заговорил Косарев. — Али это порядок:
хлеб воровать? Нет, господин, я своевольства не признаю. Конечно: и есть — надо, и
сеять — пора. Ну, все-таки: начальство-то знает что-нибудь али — не знает?
Дубровских несколько лет в бесспорном владении, и из дела
сего не видно, чтоб со стороны г. Троекурова были какие-либо до
сего времени прошения о таковом неправильном владении Дубровскими оного имения, к тому по уложению велено, ежели кто чужую землю засеет или усадьбу загородит, и на того о неправильном завладении станут бити челом, и про то сыщется допрямо, тогда правому отдавать тую землю и с посеянным
хлебом, и городьбою, и строением, а посему генерал-аншефу Троекурову в изъявленном на гвардии поручика Дубровского иске отказать, ибо принадлежащее ему имение возвращается в его владение, не изъемля из оного ничего.
— «А за Амгинской слободой тоже
сеют?» — «Нет, там не
сеют: зябнет очень
хлеб, там холодно».
Частные люди помогают этому, поощряя хлебопашество и скотоводство: одни жертвуют
хлеб для посева, другие посылают баранов, которых до
сих пор не знали за Леной, третьи подают пример собственными трудами.
В Глупове, в
сию счастливую годину, не токмо хозяин, но и всякий наймит ел
хлеб настоящий, а не в редкость бывали и шти с приварком".
Ты возразил, что человек жив не единым
хлебом, но знаешь ли, что во имя этого самого
хлеба земного и восстанет на тебя дух земли, и сразится с тобою, и победит тебя, и все пойдут за ним, восклицая: «Кто подобен зверю
сему, он дал нам огонь с небеси!» Знаешь ли ты, что пройдут века и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть лишь только голодные.
Но что
сие сравнительно с вами, великий отче, — ободрившись, прибавил монашек, — ибо и круглый год, даже и во Святую Пасху, лишь
хлебом с водою питаетесь, и что у нас
хлеба на два дня, то у вас на всю седмицу идет.
В Страстную же седмицу от понедельника даже до субботнего вечера, дней шесть,
хлеб с водою точию ясти и зелие не варено, и
се с воздержанием; аще есть можно и не на всяк день приимати, но, яко же речено бысть, о первой седмице.
— То-то. Я-то от их
хлеба уйду, не нуждаясь в нем вовсе, хотя бы и в лес, и там груздем проживу или ягодой, а они здесь не уйдут от своего
хлеба, стало быть, черту связаны. Ныне поганцы рекут, что поститься столь нечего. Надменное и поганое
сие есть рассуждение их.
Никому в голову не приходило, что те священники, которые воображают себе, что в виде
хлеба и вина они едят тело и пьют кровь Христа, действительно едят тело и пьют кровь его, но не в кусочках и в вине, а тем, что не только соблазняют тех «малых
сих», с которыми Христос отожествлял себя, но и лишают их величайшего блага и подвергают жесточайшим мучениям, скрывая от людей то возвещение блага, которое он принес им.
Ходишь по полям и в лес, а хоть бы раз спросил мужика, какой
хлеб когда
сеют, почем продают!.. ничего!
Дары, возглашает: «и сотвори убо
хлеб сей честное Тело Христа Твоего, а еже в чаши
сей честную Кровь Христа Твоего.
В то время как в Слободке четверть хозяев обходится без пахотной земли, а другая четверть имеет ее очень мало, здесь, в Корсаковке, все хозяева пашут землю и
сеют зерновые
хлеба; там половина хозяев обходится без скота и все-таки сыта, здесь же почти все хозяева находят нужным держать скот.
Ниже я буду говорить о селениях, жители которых, благодаря главным образом этим туманам, уже перестали
сеять зерновые
хлеба и всю свою пахотную землю пускают под картофель.
Пахотной земли все имеют около 12 дес., но вот уже три года, как не
сеют зерновых
хлебов и пускают всю землю под картофель.
Много ли там
хлеба сеют, а здесь у вас приволье.
Тут выяснился в первый раз роковой вопрос, что золотое дно, каким до
сих пор считалось Зауралье, не может обеспечивать равномерно
хлебом работу всех мельниц.
А помня завсегда, что тятеньке покойнику вы были приятелем, хлеб-соль с ним важивали и, кажется, даже бывали у вас общие дела, хочу на
сей раз вам услужить.
Распаляем бесами, искони века
сего прю со иноки ведущими и на мирские сласти их подвигающими, старец
сей, предоставляя приказчикам и доводчикам на крестьянских свадьбах взимать убрусные алтыны, выводные куницы и
хлебы с калачами, иные пошлины с баб и с девок сбирал, за что в пятнадцать лет правления в два раза по жалобным челобитьям крестьян получал от троицкого архимандрита с братиею памяти с душеполезным увещанием, о еже бы сократил страсти своя и провождал жизнь в трудах, в посте и молитве и никакого бы дурна на соблазн православных чинить не отваживался…
Про себя говорят: «
Хлеба не
сеем, работы не работаем, потому что
сеем слово Господне и работаем на Бога, по вся дни живота своего в трудах и в молитве пребываем».
— Ах, что говорить! Тоже не плошь того помещика! Чем бы
хлеба больше
сеять, а я сады развожу.
Не
сеяли, не жали в Каменном Вражке, а в каждом амбаре закромы круглый год ломились от насыпного
хлеба.
— Кому наука в пользу, а у кого только ум путается. Сестра — женщина непонимающая, норовит все по-благородному и хочет, чтоб из Егорки ученый вышел, а того не понимает, что я и при своих занятиях мог бы Егорку навек осчастливить. Я это к тому вам объясняю, что ежели все пойдут в ученые да в благородные, тогда некому будет торговать и
хлеб сеять. Все с голоду поумирают.
— А ежели все будут торговать и
хлеб сеять, тогда некому будет учения постигать.
После обеда отец мой ездил осматривать хлебные поля; здесь уже кончилось ржаное жнитво, потому что
хлеб в Вишенках поспевает двумя неделями ранее, зато здесь только что начинали
сеять господскую рожь, а в Багрове отсевались.
Те приехали в заседание и единогласно объявили, что полезнее бы всего было раздать деньги на руки самим голодающим; однако члены комитета, поняв заднюю мысль, руководившую
сих мытарей, в глаза им объявили, что при подобном способе большая часть денег бедняками будет употреблена не на покупку
хлеба, а на водку откупщицкую.
Детей они весьма часто убивали, сопровождая это разными, придуманными для того, обрядами: ребенка, например, рожденного от учителя и хлыстовки, они наименовывали агнцем непорочным, и отец этого ребенка сам закалывал его, тело же младенца сжигали, а кровь и сердце из него высушивали в порошок, который клали потом в их причастный
хлеб, и ересиарх, раздавая этот
хлеб на радениях согласникам, говорил, что в
хлебе сем есть частица закланного агнца непорочного.
"Проявился в моем стане купец 1-й гильдии Осип Иванов Дерунов, который собственности не чтит и в действиях своих по
сему предмету представляется не без опасности. Искусственными мерами понижает он на базарах цену на
хлеб и тем вынуждает местных крестьян сбывать свои продукты за бесценок. И даже на днях, встретив чемезовского помещика (имярек), наглыми и бесстыжими способами вынуждал оного продать ему свое имение за самую ничтожную цену.
— Кабы земля, так как бы не жить. Пашни бы разбили,
хлеб стали бы
сеять, скотину держать. Все повернулось бы на настоящую хрестьянскую руку… Вон из орды когда хрестьяны
хлеб привозят к нам на базар, так, слышь, не нахвалятся житьем-то своим: все у них свое.
Сегодня жмет вам руку, а завтра ни с того ни с
сего, за хлеб-соль вашу, вас же бьет по щекам при всем честном обществе, как только ему полюбится.
Эти телеги, или как там: «стук телег, подвозящих
хлеб человечеству», полезнее Сикстинской Мадонны, или как у них там… une bêtise dans
се genre. [какая-то глупость в этом роде (фр.).]
Мы будем
хлеб сеять на камне, а навоз валить во щи…
— Подобно древним римлянам, русские времен возрождения усвоили себе клич: panem et circenses! [
Хлеба и зрелищ!] И притом чтобы даром. Но circenses у вас отродясь никогда не бывало (кроме секуций при волостных правлениях), а panem начал поедать жучок. Поэтому-то мне кажется, старый князь Букиазба был прав, говоря: во избежание затруднений, необходимо в них
сию прихоть истреблять.
Конечно, я до
сих пор еще не принес никакой непосредственной пользы: я не вырыл колодца, я не обжигал кирпичей, не испек ни одного
хлеба, но взамен того я смягчал нравы, я изгонял меланхолию из сердец и поселял в них расположение к добрым подвигам… вот прямые заслуги моей юмористической деятельности!
— Намедни, — продолжал Рыбин, — вызвал меня земский, — говорит мне: «Ты что, мерзавец, сказал священнику?» — «Почему я — мерзавец? Я зарабатываю
хлеб свой горбом, я ничего худого против людей не сделал, — говорю, — вот!» Он заорал, ткнул мне в зубы… трое суток я сидел под арестом. Так говорите вы с народом! Так? Не жди прощенья, дьявол! Не я — другой, не тебе — детям твоим возместит обиду мою, — помни! Вспахали вы железными когтями груди народу,
посеяли в них зло — не жди пощады, дьяволы наши! Вот.
И сказал им притчу: у одного богатого человека был хороший урожай в поле; и он рассуждал сам с собой: что мне делать? некуда мне собрать плодов моих. И сказал: вот что сделаю: сломаю житницы мои и построю бòльшие, и соберу туда весь
хлеб мой и всё добро мое, и скажу душе моей: душа! много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись. Но бог сказал ему: безумный! в
сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?
«Китайский император предписал принять
сих несчастных странников и новых своих подданных с примерным человеколюбием. Немедленно доставлено было калмыкам вспоможение юртами, скотом, одеждою и
хлебом. Когда же разместили их по кочевьям, тогда для обзаведения еще было выдано им...
— В этом случае, Гаврила Андреич, один мне судья: сам господь бог, и больше никого. Тот один знает, каков я человек на
сем свете суть и точно ли даром
хлеб ем. А что касается в соображении до пьянства, то в этом случае виноват не я, а более один товарищ; сам же меня он сманул, да и сполитиковал, ушел то есть, а я…
— Погоди. Я тебя обещал есть выучить… Дело просто. Это называется бутерброд, стало быть,
хлеб внизу а печенка сверху. Язык — орган вкуса. Так ты вот до
сей поры зря жрал, а я тебя выучу, век благодарен будешь, а других уму-разуму научишь. Вот как: возьми да переверни, клади бутерброд не
хлебом на язык, а печенкой. Ну-ка!
Да, замечание! за растление умов, за соблазн малых
сих, за оскорбление честнейшего, кроткого и, можно сказать, примерного служителя алтаря — замечание, а за то, что голодный дьячок променял Псалтирь старую на новую, сажают семью целую на год без
хлеба…
Все это сцены, известные меж теми, что попадали с мякины на
хлеб; но рядом с этим шли и другие, тоже, впрочем, довольно известные сцены, разыгрываемые оставшимися без
хлеба: ночами, по глухим и уединенным улицам города, вдруг ни с того ни с
сего начали показываться черти.